У бабы Антоли коровы не было, но это не значило, что Маше Лигорской удалось избежать участи отправиться на сенокос. У бабы Мани было большое хозяйство, и требовалась любая помощь. Вместе с ее внуками девушка вставала рано утром и отправлялась под Гончаровку на осушенные болота, где заготавливали сено.
Что-то особенное и неповторимее было в том, как городские мальчишки и девчонки гребли сено, то и дело перекликаясь и смеясь. Они оборачивались, успевая шутить, и время от времени затягивали песни, похожие на те, что когда-то пели их матери и бабушки. И эти моменты оживляли в памяти давно забытые кадры прежней жизни, которую помнили старики, стремившиеся побывать на сенокосе и, работая наравне с молодежью, ощутить невероятную атмосферу живости, легкости и веселья, витавшую в воздухе. Вдохнуть ее, как глоток живительного эликсира, и вспомнить давно ушедшие золотые годы своей молодости.
Сашка Хоменок смеялся, глядя, как его дед пытается наравне с ним работать косой. А Васька Кулик подтрунивал над своим. И только Машка не понимала всего этого восторга, не находя ничего особенного в тяжелой работе под палящим солнцем, от которой потом болели руки, ноги и нестерпимо ломило поясницу. На ладонях появились мозоли. Возвращаясь вечером домой, Маша принимала душ и без сил падала на кровать, тут же засыпая. А утром все повторялось вновь.
Работая на открытом пространстве, Лигорская натягивала бейсболку пониже, но в голову все равно пекло. Она чувствовала себя не очень хорошо. Ее мутило, и кружилась голова. Бывали моменты, когда девушке приходилось останавливаться и, опираясь на грабли, стоять несколько минут, ожидая, когда пройдет приступ дурноты. Лигорская все время боялась, что однажды просто упадет в обморок и ее засмеют на всю деревню, обозвав неженкой и белоручкой.
Ее товарищи и Сафронов, конечно, тоже были на сенокосе. Но Маша неизменно старалась держаться подальше от них. Она не хотела, чтобы кто-то из них увидел, что останавливается она не потому, что устала, а потому, что плохо себя чувствует. А еще хотелось побыть одной и подумать. Девушке просто необходимо было осмыслить и принять происходящее, осознать ту новость, которую она вот уже несколько дней носила в себе и не знала, что с ней делать.
В последний день сенокоса, когда все сено было сложено в скирды, решили заночевать на болоте. Машку не обрадовала подобная перспектива, но возвращаться никто не собирался и ей пришлось остаться.
Чудесный летний вечер опустился на землю. От болот потянулась дымка испарения, обволакивая все вокруг прозрачной влажной пеленой. Как по команде мужчины стали разводить костер. Девки, то и дело заливисто смеясь, нарезали сало, огурцы, помидоры и хлеб. Старухи готовили на возах постель. Неподалеку, пофыркивая, паслись распряженные лошади. Кто-то из стариков вытащил бутылку самогона, появление которой вызвало ликование в толпе. Кто-то затянул «Расцвела под окошком белоснежная вишня…», и молодежь со смехом подхватила старый мотив.
А Маша не знала, куда себя деть. Кажется, она одна не разделяла всеобщего приподнятого настроения. Ей не хотелось здесь быть и чувствовать, как мучительно и больно для нее все происходящее. Она почти не замечала людей. И впервые ей было плевать на ребят, которые демонстративно не желали ее замечать. Казалось, каждая клеточка ее тела, каждый нерв, натянутый до предела, мог реагировать на присутствие только одно человека — Вадима. Во всеобщей толпе смеха, шуток и разговоров она слышала его смех, его голос, ловила взгляды и улыбки, подаренные другим. И так хотелось бежать от него подальше, не в состоянии и дальше терпеть его явное равнодушие. А еще плакать от растерянности, беспомощности и страха.
Несколько дней назад смутные подозрения относительно собственного здоровья заставили Маша Лигорскую отправиться на мотоцикле в ближайший районный центр и купить в аптеке тест на беременность. Результат оказался положительным. На некоторое время это повергло ее в ступор. Она сидела на кровати, смотрела на две розовые полоски и чувствовала, как ее пробирает нервная дрожь. Такого она не ожидала, до последнего надеясь, что это просто сбой организма или нервы. Но теперь обманывать себя бессмысленно. Нужно смотреть правде в глаза. Она ждала ребенка от Сафронова. В этом Маша не сомневалась. Но разве ее беременность что-то меняла? На этот счет девушка не обманывалась. Она была не из тех глупышек, что надеялись ребенком привязать к себе мужчину. К тому же что-то ей подсказывало: Сафронов не из тех мужчин, которых можно этим удержать. Что между ними есть? Три ночи, забыть которые она никогда не сможет, но и только. Для него она одна из многих. И таковой останется навсегда. Сейчас Лигорская отчетливее, чем когда-либо, понимала, какая пропасть на самом деле между ними. И она не станет меньше. Маша не могла представить их совместную жизнь, более того, она не видела для себя другой жизни, кроме той, которой жила. Но знала она также и другое. Ответственность за этого ребенка лежит на них обоих, а значит, Сафронов должен о нем знать.
