Лигорская опустилась рядом с бабой Антолей и прислонилась виском к теплым шершавым бревнам, из которых был сложен дом. Лениво отмахиваясь от назойливых мух, она из-под опущенных ресниц потихоньку наблюдала за Сафроновым. Он был в одних шортах и босиком. Загорелая кожа блестела от пота, который струйками стекал по лицу и шее, теряясь в золотистых завитках на груди. То и дело, выпрямляясь, он пытался обтереть лицо тыльной стороной ладони, но этого надолго не хватало. Июль выдался сухим и жарким. Мужчина останавливался передохнуть всего на несколько секунд, потом снова принимался за работу. Мышцы играли на его руках, и девушка, невольно любуясь им, думала о том, что Вадиму, наверное, трудно и непривычно заниматься тяжелым деревенским трудом, но он не жаловался, а второй день колол и складывал дрова.
Маша тосковала по нему. Ей так не хватало его улыбок, разговоров, подтруниваний, прикосновений, поцелуев! В вакууме отчужденности девушке было холодно и пусто.
— Бабушка, а чего он не заходит? — несколько рассеянно спросила она, думая о другом.
Единственный сын бабы Антоли, Савелий, — тот самый, которому в детстве рассказали о кладе, — жил в Васильково, только на другом конце деревни. И за все свои двадцать лет она видела его лишь однажды — на юбилее бабули, и то жена скоро увела его домой.
— Дык яна не пускае яго, Машуня! Кажа, што я старая ведзьма, і не пускае! А ён слухае яе і не ідзе! — со слезами в голосе и давней, не проходящей болью ответила старушка.
— Ну он, вообще-то, не ребенок маленький! Ему-то уже за шестьдесят! Наподдал бы ей и пришел, если бы хотел!
— Ага, мая ўнучачка, хіба ж ёй паддасі? Прыб'е… Раз во было, ішоў з фермы, калі працаваў яшчэ і каровы был! там. Зіма тады лютая стаяла. Снегу ў пояс. I зайшоў да мяне. Замерз, бедны, аж сіні. Сеў у пярэдняй хаце ды як загалосіць! Не магу больш, кажа, так жыць! Заела зусім! А я і сама з ім плачу… Ён жа ў мяне адзін сынок! А яна крутога нораву, не пацерпіць гэтага. Я яго пакарміла, выпіць дала, каб сагрэўся. Толькі ён закурыў, як яна прыляцела. Я на дзверы стала, дык яна мне ў грудзіну як дала, я і ўпала. А яго загрудкі згрэбла і на вуліцу вытаўкла! Ён жа без адзежы, а там холад сабачы! Яна яго ў двары ў сумёт паваліла і — мордай у снег, a ў яго кроў з носу як хлыне… — бабушка на мгновение замолчала и утерла кончиком платка слезу, скатившуюся по морщинистой щеке. — А я ў акно глядзела і ўсё бычыла. Тады яна па вёсцы слух пусціла, што я развесц! іх хацела!
— Ну ведьма! А что же он, бабуль, на ней женился? Или в молодости она не была такой? — спросила Маша.
— Ды дзе там, Машунь! Яна ж за яго старэйшая на колькі гадоў! Ён зусім малады быў, только з арміі прыйшоў. Тыды ж ні выпіўкі не было, ні пяпярос. А яна дзесь купляла і яго прыманьвала гэтым. Я вельмі не хацела, каб яны жаніліся. А тыды дзетк! пайшл!…. Яны ж у мяне жылі, пакуль хату сваю не паставілі. Я ж іх маленькіх гадавала і шкадавала, a яны і забыліся на бабу цяпер! — баба Антоля замолчала и погрузилась в свои мысли.
А Маша подумала о том, что ей совсем не жаль деда Савву. Он бабушке не помогал и не жалел ее, как она того заслуживала, боясь своей мегеры-жены. А ведь всего-то и нужно было поставить ее на место, чтобы она раз и навсегда уразумела, кто в доме хозяин, и поджала хвост.
Еще один летний день клонился к закату. Солнце опускалось за грушу, заливая окрестности густым золотисто-багряным светом, но вечер не принес долгожданной прохлады. Вот уже недели две не было дождей.
— Душна сёння, як бы навальніцы ўночы не было! — пробормотала бабушка себе под нос и стала тяжело подниматься.
Маша поддержала ее, сама же так и осталась сидеть на крыльце.
— Пайду, мая ўнучачка, мо што на вячэру чалавеку гэтаму збяру, а ты палі яму, а то сапрэў увесь! Зараз ручнік прынясу.
Баба Антоля ушла в дом, а потом вернулась со льняным полотенцем, которое и протянула девушке. Сафронов продолжал рубить дрова, а Маша сидела не двигаясь…
Только когда мужчина выпрямился и отложил топор, Лигорская поднялась и подошла к нему.
— Баба Антоля просила передать, — сказала она, протягивая ему полотенце.
Мужчина смотрел на нее, не торопясь, однако, взять рушник. Он искал ее взгляд, а она упорно его отводила.
— Как дела? — зачем-то спросил Сафронов после минутного молчания и потянулся за полотенцем.
Девушка вскинула глаза и взглянула на него. Сафронов смотрел на нее, чуть наклонив голову, перекладывая полотенце из одной руки в другую. Он остановил взгляд на уголке ее красивых губ и презрительно скривился в усмешке.
— Замечательно! — бросила девушка и, отвернувшись, ушла в дом.
А ночью действительно разразилась гроза. Неподвижный тяжелый воздух пронзали синие разряды молний, гром сотрясал землю и стены дома, а потом полил дождь.
