Рассказывали и о Великой Отечественной войне. И глядя на эти мирные просторы, тяжело было поверить, что Васильково и его жителям пришлось пережить все ужасы военного времени: спасать свои жизни, прячась в лесах, видеть, как горят их дома, познать голодную и холодную жизнь в землянках. Не верилось, что в этих лесах, где сейчас собирают ягоды и грибы, велось активное подпольное партизанское движение, что фашисты ходили по этой земле, ведь в деревне стояла полевая немецкая кухня и солдаты рейха собирали по домам то последнее, что осталось у людей. Говорили и о том, как сожгли деревню. Как раз на Троицу люди вернулись из леса и целый день убирались в домах, а к вечеру пришли фашисты и стали жечь хаты. Вспоминали, как после освобождения района жители вернулись в сожженную деревню и остались зимовать в наспех сколоченных куренях и вырытых землянках. Они ели мерзлую картошку, собирая ее на полях, толкли в ступах сухой липовый цвет, из которого потом пекли блины, жарили желуди, ловили ежиков и варили борщ из крапивы и дикого щавеля. В те годы люди вряд ли верили, что доживут до счастливых и безоблачных дней, точно так же, как и нынешняя молодежь не представляла, как их прадеды смогли выжить тогда, выдержать, выстоять, пережить и не сломаться. То поколение, сумевшее пережить страшное время и общую беду, вынести многое и остаться людьми, было особенным. Их вряд ли сегодня что-то могло испугать.
Конечно, вспоминали не только печальное. Было в их жизни много хорошего и смешного, веселого и радостного. Вот, например, однажды зимой баба Маруся, старая дева и соседка бабы Антоли, поехала с другими бабами на санях в соседнюю деревню на свадьбу. Возвращались они поздно. Ехали по лесу и пели песни. Тут бабе Марусе ноги чем-то прищемило. Она как взвоет: «Ой, ноги мои ноги!» А все как подхватят хором!..
Вспомнили и о том, как дети старого Маслюка хоронили, а потом устроили поминки, напились и дом сожгли. Хорошо хоть, успели спастись. Рассказывали, как строили дома и восстанавливали деревню, растили детей и гуляли свадьбы, радовались внукам и не замечали, как проходит жизнь.
Маша слушала, смеялась вместе со всеми, глядя, как угасают последние отблески заката на горизонте. Ночь темно-синим шелком укрывала все вокруг, в небо взлетал столп искр, а где-то в лесу тревожно кричала птица, прося все время пить. Кто-то протянул печеную картошку. Лигорская наколола ее на палочку и стала дуть.
Время медленно текло, и никто не собирался расходиться. Было спокойно и уютно, и казалось, что вот так можно просидеть до рассвета. Бывают в ночи такие мгновения, когда возникает ощущение, будто время останавливается. Все замирает вдруг. И застывают стрелки на часах… Какое-то странное умиротворение снисходит на душу. И просто хорошо…
Подтянув к груди коленки и не прислушиваясь к голосам вокруг, Маша опустила голову, прижалась к коленкам щеками и немигающим взглядом уставилась на огонь, его причудливый танец и рисунок. Пламя завораживало, и чудилось в нем что-то неземное…
Девушка и сама не заметила, как отяжелели веки и закрылись глаза. Она мгновенно провалилась в сон. Но не прошло и получаса, как кто-то настойчиво потряс ее за плечо…
Лигорская открыла глаза. Костер почти догорел, оставив после себя тлеющие угли. Многие уже разошлись, только одна парочка все еще сидела у костра, оживленно о чем-то болтая. Сонная, ничего не понимающая Маша подняла глаза и увидела Сафронова. Склонившись к ней, он улыбнулся, взял за руку, потянув за собой и тем самым заставляя подняться. Девушка встала и пошла за ним в ночь.
Мягкое розовое зарево над кострищем, люди, обманчивое ощущение безопасности и покоя — все осталось позади. А Сафронов уводил ее все дальше. Он шел, не говоря ни слова, а Маша покорно следовала за ним, спотыкаясь на ухабинах и чувствуя, как рождается волнение где-то в области груди, спазмами сводит горло. Она ждала его, но не надеялась, не верила… А так хотелось, чтобы он сломил ту стену отчуждения, выстроенную между ними, и позвал за собой.
Они шли по лугу, ощетинившемуся остатками скошенной травы, пробираясь сквозь колышущиеся волны дыма, который устилал все вокруг. И запах сена запутывался в нем. Яркий свет звезд рассеивал темную августовскую ночь. Они были очень близко, обступали со всех сторон. Казалось, стоит протянуть руку — и можно коснуться их. Все звуки смолкли. Даже ночные птицы уснули. Время близилось к полуночи…
Маша вздрогнула, когда поток теплого воздуха сменился холодным. А Сафронов неожиданно остановился, обернулся и притянул ее к себе. Лигорская уткнулась лицом в его грудь и зажмурилась. Ее бил нервный озноб. Мужчина крепче прижал ее, обхватив руками плечи, и на мгновение Маше почудилось, как его губы коснулись ее волос.
