Маркус, обычно такой здоровый на вид, с сияющей кожей, теперь цвета пепла и с мраморной синей веной на лбу. Его глаза, цвета океана, теперь черные, как булавочные головки. И я понимаю, что мой муж во второй раз, кажется, наконец умер.
Я приехала час назад, предварительно убедившсь, что замела следы: запарковала пикап Джима в полутора километрах от лодки и дошла до нее пешком. За этот час эмоциональное состояние Гейл совершенно расшаталось. Я так и думала. Ее настроение словно ходило кругами, от ярости до плаксивости, от истерического смеха до жалости к себе. Она отчаянно надеется, что я ее спасу, и я это сделаю, но пусть она сначала помучается. Время пожинать камни.
– Как ты можешь оставаться такой спокойной? – клокочет Гейл, опрокидывая очередную порцию виски.
– Кто-то из нас должен, – коротко отрезаю я, наливая себе стаканчик Macallan.
– Боже. – Гейл вскакивает на ноги; ее руки и ноги шатаются так же, как ее нервы. По бледным щекам текут струйки туши. – Я проснусь, и окажется, что все это просто кошмарный сон.
Я знаю, что кошмарный сон еще впереди, но стоит ли ей об этом говорить? Лучше присмотреть за ней. Она хватает с дивана одну из подушечек с мопсом и крепко ее обнимает, словно мопс может ее утешить. Нет, не может. Особенно когда тело моего мужа лежит прямо тут, за дверью. Распростертое на кровати в позе, в которой лежат на столе в морге.
– Линда, я не знаю, что делать. Я не могу загреметь за это в тюрьму. Я не виновата.
Как же хочется напомнить этой сучке, что она, не моргнув глазом, готова была засадить меня за решетку и наложить свои загребущие лапы на Джима, но… для нее все тоже обернулось несладко.
– Ты сказала кое-что интересное в тот день, когда Маркус пришел на нашу с Джимом свадьбу. Помнишь?
Она мотает головой так, словно у нее нет времени вспоминать такие мелочи.
– Ты сказала, что лучше бы Маркус оставался мертвым.
Гейл явно удивлена.
– Твою мать, ты решила меня добить? Я не то имела в виду.
– Знаю. Но полиция подумает иначе, когда узнает, что Маркус умер у тебя на лодке.
– Полиция? – Ошарашенная, Гейл плюхается на диван. – Кто говорил про полицию? – Она прикрывает лицо руками так, будто это ей поможет. Бедняжка Гейл.
– Мы не можем долго откладывать звонок в полицию, – твердо заявляю я.
– Черт, Линда. – Глаза Гейл наполняются ужасом.
Я ободряюще кладу руку ей на плечо.
– К тому же они найдут сообщения.
Она смотрит мне в лицо так внимательно, словно пытается прочитать мои мысли, а значит, мне надо держать себя в руках, иначе она заподозрит, что мои намерения не совсем правдивы. Я не собираюсь расплачиваться за то, что случилось. У меня две дочери. Жизнь впереди. А у Гейл ничего.
– Какие сообщения? – морщится она.
– Те, что ты отправляла мне и писала, что хочешь убить Маркуса.
– Ты их сохранила? – не веря своим ушам, огрызается она.
– Конечно нет, – лгу я. – Я их удалила, как мы и условились, но полиция их все равно найдет. Ничто не исчезает бесследно, правда же? – робко добавляю я, решив, что эта фраза вполне подошла бы моему мужу. – Они наверняка передадут расследование убийства полиции города.
– Убийства? – У нее падает челюсть. – Но это несчастный случай!
– Мы с тобой это знаем, но они нам не поверят, когда выяснят, что ты его накачала.
Гейл таращится на меня.
– Ты говорила, они безобидные. Если кто и виноват, так это ты. – Она уже не в силах сдержать гнев.
А я все думала, сколько времени пройдет, прежде чем она свалит всю вину на меня. Меньше, чем я надеялась. Мне хочется запрокинуть голову и сардонически расхохотаться, но, естественно, я не буду этого делать.
– Обычно они безвредные. Я принимаю их много месяцев, и никогда никаких побочек. Наверное, у него на них аллергия, мы не могли этого предусмотреть.
– А надо было! И мы не должны были давать их ему. Если бы ты меня не заставила, ничего бы из этого не случилось.
Вот тварь! Но я лучше помолчу. Сейчас не время ссориться.
– Уже не важно. Что сделано, то сделано. Важнее быстро что-нибудь придумать.
Но вместо того чтобы соображать, Гейл делает нечто противоположное – разражается истерическим плачем.
– Ты уверена, что он умер? – Она жалко всхлипывает и говорит голосом, призванным вызвать во мне жалость.
Я скрещиваю руки и поджимаю губы.
– Конечно, твою мать, он умер.
Когда я пришла к лодке, перепуганная до полусмерти, я тут же пошла в спальню одна, оставив Гейл со стаканом виски в другой комнате. Я наклонилась над телом Маркуса, чтобы проверить, дышит он или нет, и, если честно, мне казалось, что сейчас он вскочит, схватит меня за горло и обвинит в том, что я его прикончила. Что я виновата в его смерти. Но трупное окоченение уже наступило, и его лицо выглядело так, будто он скривился от отвращения. Он был мертв – никаких сомнений.
