– Прежде мне уже приходилось делать такую работу для хозяина. Мы с Мелантием как-то избили палками должника на Торговой площади, это видели сотни людей… но никто не вмешался, и никто не указал на меня магистратам, – сказала львица. – Все уверены, что этот город погряз в коррупции и прогнил до основания… может они и правы. В любом случае, это нам на руку.
– Кое-кто из этих скотов на шахте тебя узнал, – заметил Кербер, – а, вот, меня – нет. Хотя я тоже выступал на арене и получал пальму победителя.
– Завидуешь? – улыбнулась она.
– Некоторые в лудусе завидуют тебе, это правда. Ты получаешь за бои больше, чем многие мужчины. Публика любит тебя, – ответил сириец. – Однако я считаю, что это справедливо. Ты знаешь Игру и полностью отдаёшься ей. Некоторые выходят биться без огня в глазах, но ты – нет, ты всегда жаждешь схватки по-настоящему.
«Как он разговорчив сегодня. Другие из него и слова вытянуть не могут, а со мной не так. Он точно ко мне не равнодушен», – подумала она.
Вслух же сказала другое:
– Я живу нашим делом, и я люблю его. Ещё совсем юной я увидела однажды бой гладиаторов и тогда уже была поражена им. Да, я получаю немало. Две с половиной тысячи денариев за прошлый бой… видел бы ты морду Мелантия, когда я забирала деньги. Но я долго к этому шла, сам знаешь, и первый свой бой я провела за смешную плату.
– Я видел твой бой против прежней чемпионки и до сих пор помню его как наяву, – сириец явно хотел ей польстить.
– Да, тот бой…
Леэна закрыла на мгновение глаза, и в лицо словно пахнуло острым запахом крови, как было в тот день, когда она впервые вышла на сцену великого театра. Всё вспомнилось, всё вновь было ярким, словно произошло только вчера.
Ей было тогда восемнадцать, и она путешествовала со своим ланистой по городам, давая представления то там, то здесь, но с каждым новым городом финансовые дела их становились всё хуже. В Эфесе галл, главная надежда хозяина, проиграл схватку и был тяжело ранен, а долги не оставляли шансов на уплату. Тогда ланиста продал её и ещё пару человек, бросил раненых и бежал с оставшимися деньгами. Новый владелец предложил ей выйти на бой и уладить все долговые вопросы – тогда ещё она не понимала, почему он так щедр.
Она хорошо запомнила первый трепет на этой великой арене и то, как быстро он ушёл, сменившись яростью. Её противница казалась спокойной, она стояла очень близко, скрытая за шлемом фракийца, и щит её был украшен лавровыми венками. Потом был бой – отчаянное кружение, сменявшееся взрывами столкновений, извечная игра фракийца и мурмиллона. Они ранили друг друга, но ни одна не отступала, и, наконец, львица поразила свою противницу в шею, проскользнув между шлемом и щитом. Тут тысячи людей на трибунах вдруг ахнули, и Леэна отпрянула в ужасе, осознав, кого она победила. Она поняла, что её бросили против чемпионки как лёгкую добычу, а она из-за волнения даже и не спросила, с кем будет биться.
Судья остановил схватку, и чемпионка опустилась на колено, она сняла шлем, зажимая рану рукой. Зрители махали белыми платками и кричали, чтобы её отпустили с арены, но она показала жестом, что рана смертельная, и она должна принять смерть на публике, как и положено истинному гладиатору. Леэна запомнила это навсегда – чемпионка закрыла глаза и отпустила ладонь, кровь хлынула из раны, алый дождь закапал на песок. Даже когда львица поразила её мечом под ключицу, она не изменилась в лице и лишь выдохнула, опустившись вниз. Зрители на трибунах плакали, и многие закрывали лица ладонями – они любили её.
В тот день она поняла истинную суть Игры, увидела то, что не расскажет ни один учитель, и она приняла её всей душой. Ей захотелось когда-нибудь принять смерть так же достойно, увидеть слёзы толпы и услышать их последние аплодисменты.
– О чём задумалась? – спросил Кербер.
– Ничего. Думаю о деле, – ей совсем не хотелось изливать душу.
– Я слышал, что ты в плохих отношениях с Алкионой. Она, и правда, была ученицей Деметрия, которого прозвали Волком?
– Да, её учил один из лучших фехтовальщиков в Империи… вопрос в том, много ли она взяла у него. Мы с ней не ссорились… просто она сама по себе, – ответила львица.
– Думаешь, что придётся с ней сразиться? Ты хочешь с ней биться, я вижу. Из-за этого между вами и напряжение, – сириец посмотрел на неё. – Такие вещи мы чувствуем.
– Она будет сильным соперником.
– Ты убьёшь её. Ты сильнее и быстрее всех.
– Возможно.
Они вошли в город через Верхние ворота, и их подбитые гвоздями калиги захрустели на плотно подогнанном камне мостовой. Эфес любил роскошь, и главные его улицы сияли богатством. Люди говорили, что изваяния здесь сложно отличить от живых горожан, ибо их мраморная плоть кажется дышащей, а инкрустированные глаза следят за всем происходящим. Сотни их – боги и герои, полководцы и магистраты, олимпийские чемпионы и возницы – возвышались на своих подиумах, ютились в нишах зданий и между колоннами. Колонны обрамляли улицы лесной чащей, ещё выше краснели черепичные крыши, звон множества фонтанов можно было услышать издалека.
