Юная рабыня закрыла глаза, чтобы лучше вспомнить, и начала декламировать, стараясь говорить нараспев, подражая старому стилю. Поначалу она сбивалась, но скоро ритм захватил её как горный поток. Леэна медленно приблизилась, будто хищник, что охотится на оленя, и одним движением завалила её на спину, оказавшись сверху. Она пыталась не спешить, однако страсть была слишком сильна, и её пальцы прихватывали девушку всё сильнее.
– Мне сложно вспоминать, когда ты так делаешь, – по телу Клеопатры пробежала дрожь.
– Концентрируйся.
– Разве тебе не хватает здешних мужчин? Уверена, что любой в лудусе согласится разделить с тобой постель.
– Что ты знаешь о мужчинах? – усмехнулась женщина. – Быть с мужчиной – это всё равно, что есть пресный хлеб. Иногда можно, но никакого особого удовольствия… Я чувствую твой страх и твоё возбуждение. Это совсем другое дело.
– Не могу больше читать… так трудно. Что ты делаешь со мной?
«Слишком много вопросов. Зачем так много? Есть ты, и есть я – этого достаточно. Этого всегда бывает достаточно. Я сдираю с тебя сомнения как тонкую кожу, и скоро ты будешь полностью обнажена».
– Давай, ещё немного, – она терзала Клеопатру как лев оленя.
– Не могу… мысли теряются…
– Ещё несколько слов. Ещё немного. Скоро станет легко.
Он стоял молча. Спина прямая, руки сложены сзади, голова поднята так, чтобы ни на кого специально не смотреть. Другим бы показалось, что это тяжкая мука, но он привык так стоять, и это не доставляло ему особого труда. Это было умение раба, умение гладиатора тоже. Когда люди смотрели со стороны, то им казалось, что он отстранён от происходящего, замкнут в собственном коконе, но, на самом деле, он всё слышал и всё замечал. Иногда, впрочем, когда вокруг совсем уж ничего не происходило, он мог предаваться собственным мыслям, но и так был способен сохранять концентрацию. Сатир любил говорить, что он похож на крокодила, который тихо лежит в своём болоте, словно мёртвый, но вдруг, если нужно, бросается и вцепляется зубами.
Когда мысли всё же одолевали его, то чаще всего это были воспоминания. Они не вызывали острых переживаний – всё давно перегорело и улеглось, остались только картинки, словно ещё одно представление на сцене. Он вспоминал свою юность в Паннонии, имя, что никто уже не узнает, и зелёные от трав равнины. Его отец был разбойником, и он тоже подвизался в этом ремесле, налетая во главе ватаги на деревни и городки. Вспоминал, как их схватили, как держали в цепях, и они ревели словно звери, приговорённые к казни в цирке. Они стояли с отцом плечом к плечу, видя, как могучий медведь, знаменитый людоед, втягивает носом воздух. В тот день, когда он должен был принять смерть, его жизнь началась заново – отец пал первым, а он, не помня себя от ярости, бился со зверем, не имея даже оружия, и одолел, выбив хищнику оба глаза. Ослеплённый медведь забился в угол, а он, окровавленный, стоял на арене и проклинал всех собравшихся.
Вспоминал, как легат помиловал его, что было делом исключительным, как его купили в качестве гладиатора, как, наконец, он попал к Сатиру. Бои тоже проносились в памяти чередой картин – упавшие на спину ретиарии, фракийцы, поникшие под градом ударов, выбитые щиты и сорванные шлемы. Он сжимал искалеченные пальцы, вспоминая поражение, что прервало его карьеру спустя десять лет. Прежде он грыз землю в ярости на судьбу, ибо Игра была для него всем, но теперь и это ушло. Осталось лишь одно – верность тому, кто был с ним рядом, кто единственный отнёсся к нему по-человечески. Много лет назад он встал на колено перед Сатиром и произнёс слова клятвы. Тогда он решил, что если и есть в его жизни ещё какой-то смысл, то он в соблюдении этой клятвы до конца.
– Они готовы и ждут лишь вашего слова, чтобы появиться, – слова хозяина вернули его к реальности, и он ещё раз оглядел обширный атриум.
Дом Гая Марция Афиния, где Сатир имел честь гостить, славился своими размерами, и теперь было ясно, что слухи эти родились не на пустом месте. В главном зале легко помещались десять гостей на ложах, составленных полукругом, и ещё оставалось немало свободного пространства. Высокий потолок придавал помещению величественности, стены были расписаны фресками со сценами мифов, а выше был изображён сам хозяин с женой, словно встречающие приходящих. Свет падал из огромного окна в крыше, и вода в квадратном бассейне, что находился прямо внизу, казалась пронизанной лучами насквозь.
Виктор стоял позади ложа своего господина, слева и справа от него располагались другие гости, домашние рабы в нарядных одеяниях сновали с подносами, иные держали опахала и кувшины с вином. На таких дружеских обедах обычно нечего было опасаться, но бывший гладиатор всё же держался настороже, никогда не забывая о долге.
– Мой инструктор проследит, чтобы бой прошёл по правилам, – вновь сказал Сатир, кивнув в сторону Виктора. – Только скажите, и они выйдут.
