– Еще лучше, – посмеиваюсь я. – Эта девчонка отправилась с друзьями в Дейтону[48], даже не сообразив, что ее телефон до сих пор у Патти. Она-то думала, что потеряла его. А отец у нее жил в Род-Айленде. Он не получал от нее новостей больше двадцати четырех часов, не смог с ней связаться и запаниковал. Он позвонил в полицию, они задействовали приложение, которое находит телефон по геолокации, и обнаружили, что мобильник его дочери едет по федеральной трассе. Они тут же решили, что ее похитили, и отправили за нами три машины. Раздули трагедию, задержали нас на несколько часов. Мы свою игру пропустили.
– Погоди-ка, я, кажется, помню этот случай. Дело было как раз перед плей-оффом, и у «Иствуда» было техническое поражение. Сказали, что вся команда слегла с кишечным вирусом.
– Вранье. Нас допрашивали о местонахождении этой девчонки – в прямом смысле допрашивали.
– Очуметь можно.
– Знаю. С ума сойти. Патрику это до сих пор все припоминают. Хотя, уверен, о самой девице он давно забыл, потому что с тех пор он влюблялся как минимум шестьдесят пять раз. Зато в качестве наказания нам запретили пользоваться телефонами в автобусе до конца сезона, и это так глупо было. Не наша же вина, что Патрик – придурок. И вот внезапно у нас нет в руках телефонов, развлечься нет никакой возможности, и начинаются вопросы в духе
– А какое второе суеверие?
– Однажды он случайно прислал в групповой чат фразу «я страдаю по тебе», – фыркаю я. – Так что это тоже стало традицией.
– Погоди-ка, так вы поэтому вечно что-то пишете перед игрой? – Колсон, разинув рот, таращится на меня. – Так вот почему мы вечно проигрываем! Потому что не вся команда пишет.
Оказывается, он такой же суеверный, как все остальные. Я даже не удивлен.
– Один раз мы выиграли, – замечаю я.
– Ага. А остальные – проиграли. – Он упрямо задирает подбородок. – Ничьи я не признаю. Ничья все равно что поражение.
– Согласен. Ненавижу, когда говорят, будто это не так. – Я протяжно выдыхаю. – Даже не знаю, может, нам новый групповой чат нужен?
Вот уж не ожидал, что однажды произнесу эти слова, ведь я ненавижу и чаты, и группы.
– Ну теперь придется попробовать, – настаивает Кейс. – Нельзя же и дальше проигрывать.
С этим я тоже согласен.
Он снова поворачивается к костру, подбрасывает веточек. Бледно-рыжее пламя танцует в темноте, рассыпая вокруг искры.
А потом он говорит:
– Обычно я не такой придурок.
– Вот как. – Тут я вынужден помедлить. – А вот я такой всегда.
Он посмеивается.
– Я понял. Но я… не до такой степени. Просто в последнее время трудно приходится. Я с девушкой расстался.
Мне становится чудовищно неуютно.
– Теперь мы поговорим о женщинах?
Он смотрит на часы.
– Ну, времени – одиннадцать, и я как-то пока не готов погибнуть в пасти медведя, потому что решил поспать… так что да, полагаю, можно и о женщинах.
– О тебе и Грэхем, да? – Я стараюсь говорить ничего не значащим тоном.
– Ага. Мы были вместе с начала первого курса. А расстались в прошлом июне. – Он кусает губы. – Меня это прямо сбило с пути истинного.
– Что случилось? Она тебя бросила или наоборот? – Пусть я эгоист, но мне ужасно хочется узнать, что же произошло. Джиджи я никогда об этом не спрошу, а вот Кейса – пожалуйста.
– Она меня бросила, – прямо отвечает он. – Через неделю после того, как сказала, что любит.
Я хмурюсь. Должен признать, все эти «я люблю тебя» и их последствия мне даются плохо, но довольно странно, что ни один из них не произносил вслух ничего подобного, хотя они состояли в отношениях больше года. Может, это нормально? Я никогда не говорил женщине таких слов. Насколько мне известно, признания звучат далеко не сразу.
– Я облажался, – продолжает Кейс. – И, честно говоря, я думал, что мы с этим справимся, но она мне больше не доверяет, и меня это просто убивает, понимаешь?
Я даже сочувствую этому парню – судя по голосу, ему и правда больно.
А в следующее мгновение я чувствую себя полным ничтожеством. Он же понятия не имеет, что прошлым вечером мой член был внутри нее.
– Я все пустил по ветру, – печально и рассеянно произносит он. – Как гребаный идиот.
– Ты изменил ей? – спрашиваю я. Я не из тех, кто изучает подтекст.
Он опускает голову, потирает лицо руками.
– Да что уж там. Да. Я изменил. И вряд ли она когда-нибудь простит меня. – Он снова стонет. – А я ведь даже не хочу больше изменять. И что прикажешь делать? Думаю, она для меня – та самая.
Будь она той самой, он бы так не думал. Он бы знал.
И, будь она той самой, он бы не стал связываться ни с кем еще.
Однако я придерживаю свои мысли при себе. Большую часть времени я чувствую себя мерзавцем, но бить лежачего – совсем низко.
