– Прошла пара месяцев с выпускного. Мамы не было в городе – она записывала альбом с каким-то исполнителем, уже не помню с кем. А Уайатт куда-то поехал на машине с друзьями. Так что летом мы с папой оказались предоставлены сами себе.
Не знаю, к чему она ведет, но начало звучит скверно.
– Эмма позвонила мне, сказала, что хочет все исправить, чтобы мы снова стали друзьями. И, поскольку мы так давно знали друг друга, я согласилась ее выслушать. Но я на той неделе преподавала в детском хоккейном лагере и возвращалась домой уже под вечер. Наверное, я сказала по телефону, что дома только мы с папой, хотя сейчас уже не помню, с чего вдруг. Я попросила ее прийти попозже, раз уж она хочет поговорить. – Джиджи смеется так, будто сама до сих пор не может поверить в случившееся. – Вместо этого эта девка явилась ко мне домой, пока я была в лагере, и пробралась внутрь, воспользовавшись запасным ключом. Разделась, разлеглась на кровати моих родителей, а когда вошел папа, попыталась его соблазнить.
– Да ладно.
– Ага. – Джиджи аж потряхивает от злости. – Некоторое время после этого мы все боялись, что она начнет бросаться безумными обвинениями, выступать с ложными заявлениями, будто он пытался что-то с ней сделать. Она казалась достаточно неуравновешенной, чтобы именно так и поступить. Но, думаю, Эмме хватило ума не заходить так далеко в своей ненависти. Вся ее ложь, все слухи практически разрушали людям жизнь, но будто бы не до конца, понимаешь? По большей части все сводилось к жалким сплетням.
Джиджи, по-прежнему обнаженная, садится на кровати. Мой взгляд тут же скользит к голой груди, но, хотя член мой слегка подергивается, настрой слишком серьезный, чтобы что-то предпринимать.
– Можно кое-что рассказать тебе по секрету? – спрашивает она, закусив губу.
– Конечно.
– Я ее ненавижу.
Я фыркаю.
– Знаешь ли, я тебя не виню.
– Я никогда не говорила этого вслух.
– Правда? Ты не могла сказать, что ненавидишь ее, после того как она растрепала обо всех твоих секретах в интернете? Подобное, кажется, считается у девушек крупным предательством.
– Так и есть. Но я все равно пыталась вести себя достойно. Отнестись к ней с состраданием. Мать бросила Эмму, когда ей было двенадцать, а отец, пытаясь как-то это компенсировать, страшно ее баловал. – Джиджи вздыхает. – Родители так меня воспитали, что в людях я пытаюсь разглядеть лучшее. Стараюсь не тащить их на дно.
– Так тут она тебя тащила. Тебе разрешается чувствовать злость и обиду.
– Вот так и мои друзья говорят. Их с ума сводит, что я не хочу сидеть и поливать Эмму грязью. Не то чтобы я ее простила или испытывала к ней хоть какие-то добрые чувства… мысленно я ее постоянно ругаю на чем свет стоит. Но никогда не говорю об этом вслух. Как будто мне… не позволено выражать ненависть.
Мне любопытно почему.
– Потому что это вредно для тебя самой? – спрашиваю я. – Или из-за всей этой токсичной дребедени насчет позитивного восприятия мира, мол, надо ко всем относиться хорошо, даже к тем, кто этого не заслуживает?
Она неловко ерзает.
– Я как-то никогда всерьез не задумывалась почему. Наверное, кажется, будто мне нельзя.
– Почему нет?
– Потому что у меня в жизни столько возможностей. Я не какая-то там жертва. До сегодняшнего дня в моей жизни было столько хорошего. Кажется, что мне жаловаться на проблемы просто эгоистично.
– Не эгоистично, а естественно. Мне позволено сердиться на людей, которые меня сердят, и неважно, сколько у меня в жизни проблем – много или мало. Помнишь ту девицу, Каррму? Она осталась на ночь и выключила мой будильник. Я в итоге на тренировку опоздал. Так вот: она для меня все равно что мертва.
Джиджи ухмыляется.
– Сурово.
– Ты не обязана никого прощать.
– Но ведь прощаешь ради себя, не ради них, – удрученно произносит она. – Вот что меня так расстраивает. Если я способна ненавидеть человека и смириться с этим, что это обо мне говорит?
– Если тебе это не вредит, то какая разница?
– Я хочу быть хорошим человеком.
– Кто сказал, что ты им и так не являешься?
Она снова ложится рядом, затихает. Снова пробегает пальчиками по моим мускулам. С каждым рассеянным прикосновением она задевает локтем мой пенис. Он уже тяжелый, хотя встал только наполовину, но с каждым касанием Джиджи все поднимается.
Наконец она это замечает.
– Кто бы мог подумать, – удивленно и весело восклицает она. – У тебя от глубокомысленных разговоров стояк.
– Нет. У меня
Она садится одним плавным движением, отчего длинные волосы падают вперед, и смотрит мне прямо в глаза.
– Можно рассказать тебе еще один секрет?
Глаза у нее проказливо сверкают, и по мне пробегает искра.
– Слушаю.
– Я хочу тебя еще раз.
– Тебе все мало, да? – насмешничаю я. Впрочем, мне это по душе, мне нравится, как ее лицо будто светится от желания.
– Я же сказала, у меня стресс. Большой стресс. – Она облизывается, склоняясь ближе, и замирает, когда ее губы оказываются в нескольких миллиметрах от моих. – И ты обещал помочь.
– Тут ты права, я обещал.
