LM милицейские остряки расшифровывали, как «Любовь Мента» или «Леонид Макарыч». Миха привык к более дешёвой «Балканской звезде», LM ему казался чересчур горьким. Закурить Маштакову хотелось чрезвычайно, но он не повёлся. Сигарета — коммуникативный мостик между собеседниками, наводить его было ни к чему. Молчанка Михе давалась непросто, вязкий Яковлев располагал к разговору.
Фээсбэшник размял и прикурил сигарету. Отрывисто затягиваясь, в одностороннем порядке возобновил беседу. Подошла очередь сожалений по поводу того, что желаемого контакта не получается. Прозвучали первые намеки на неприятности, которые ожидают Михал Николаича, если у него не возобладает здравый смысл. Через пару минут абстрактные проблемы приобрели реальные контуры в форме увольнения со службы по отрицательным мотивам и привлечения к уголовной ответственности.
В этом месте Маштаков не сдержал нервной усмешки. Расценив её, как первую трещину в массиве льда, Яковлев форсировал вариант запугивания.
— А вы как думали, Михал Николаич? Двести восемьдесят третью статью УК пока никто не отменял. От трёх до семи лет лишения свободы, между прочим.
«Двести восемьдесят третья? Что за статья такая редкая? — озадачился Миха. — Какое-то преступление против безопасности государства…»
— Да-да, разглашение государственной тайны, Михал Николаич. Все эти сведения под грифом «совсекретно», — сокрушаясь над дальнейшей судьбой неразумного милицейского опера, качал головой Яковлев.
Минутное смятение прошло после того, как Маштаков услышал название статьи. Состава указанного преступления его действия заведомо не образовывали. В этой истории ни к каким сведениям, содержащим гостайну, он не прикасался, подписок о неразглашении никому не давал.
«Может, вы и засекретили кассетку после того, как Коваленко вам её подогнал, а лично я в руках держал любительскую запись частной вечеринки. Логичнее стращать банальным злоупотреблением должностными полномочиями, статьей 285 УК РФ».
— Мы ещё не регистрировали сообщения об обнаружении признаков нового преступления. Ещё можно договориться полюбовно, — комитетчик ослабил вожжи.
В течение следующих двадцати минут свои доводы он повторил, как минимум, трижды, беря на измор. Затем, горестно вздохнув, достал из стола пластиковый уголок, в котором, судя по толщине, находился всего один листочек. Яковлев извлек его из папки и припечатал ладонью к покрытой оргстеклом столешнице.
— Скажете, и это вы видите впервые, Маштаков?!
Миха не проявил видимого интереса к появившемуся листу бумаги. Он влёт срубил, что это ксерокопия письма, приложенного им к видеокассете, подброшенной прокурору. То, что послание так скоро окажется в руках фээсбэшников он, говоря по совести, не ожидал.
«Откуда оно у них? Неужели сам Трель передал? Он что — заявил в ФСБ о шантаже? Но тогда всё впустую, тогда я Андрейке только наврежу своими маклями», — у Маштакова кругом пошла голова, он заметно побледнел и впервые за всю аудиенцию опустил глаза.
Следивший за его реакцией комитетчик расценил это как пропущенный удар и нарастил темп атаки.
— Это материальный носитель, Михал Николаевич! Вы не знаете технических возможностей экспертного учреждения нашей организации. Из этой писульки ого-го-го сколько можно интересного в Москве вытащить!
Идентификация по запаху, установление авторства по содержанию! Я не говорю о дактилоскопии по новым методикам. Или вы в перчатках писали?
— В туалет можно сходить? — Михе требовался тайм-аут.
— Придётся потерпеть, — вошедший в образ разоблачителя, Яковлев разрумянился, как наозоровавший мальчишка.
«Сколько ему лет? Двадцать восемь? Двадцать девять? Тридцатника ещё точно нет… А уже — по особо важным делам… Значитца, моё дело — особо важное? Делать им не хера… Лингвистическая экспертиза ничего не даст, текста мало, содержание сумбурное… А вот за одорологию я не дотумкал… Хотя, кто сказал, что у них есть подлинник? Я только ксерокопию вижу», — Маштаков оправился от нокдауна, способность мыслить логически вернулась к нему почти в прежнем объёме.
— Мне. Надо. Отлить, — ставя точки после каждого слова, твёрдо сказал он.
В распахнувшуюся дверь ворвался давешний рыхлый коллега Яковлева. Он был без пиджака, рукава лимонного цвета рубашки имел закатанными по локоть, а узел красивого шоколадного галстука — приспущенным.
— Как, Тимур Эдуардович, получается диалог? Или мне снова вооружаться? В ИВС клиента повезём?!
Этого бодливого мясного бычка начальство выпустило из загона на подмогу подуставшему Яковлеву. Разговор в кабинете явно слушали в другом помещении, расположенном на этом же этаже, а может, и смотрели, технические возможности комитетчиков с милицейскими не сравнить.
«Рукава закатал, сало! Рейнджера из себя тут корчит! Жути на меня нагнать решили?! Кишка у вас, суки, тонка, чтобы метелить!» — в висках у Михи пронзительно зазвенело, цепенея, он ощутил, что у него срывает планку.
