— В половине третьего, — хозяйка сложила посуду в мойку, включила воду, подставила руку под струю, дожидаясь, когда польется тёплая.
Миха вздохнул понимающе. Нетрудно было догадаться, как достал он ночью Нину своими пьяными выкрутасами. А ведь в квартире ребенок спал, которому к восьми в школу.
Вторая кружка чая была допита. Отрезок времени, отделявший его от появления на службе, сократился ещё на пять минут. Маштаков чувствовал, как внутри растет стремление спрятаться ото всех.
«Почему всю жизнь я только должен?» — от такой мысли сделалось невыносимо обидно, стало жалко себя.
Желание нейтрализовать тревогу привычным способом росло, как на дрожжах опара. Миха начал профессионально прокачивать конфигурацию. У Нины, вне всяких сомнений, в загашнике есть водка, но сама она не предложит, чтобы не ходить в крайних. Но если попросить в лечебных целях, она нальёт. Если, конечно, хорошо попросить. Она баба с пониманием.
«Ещё хуже наделаю. Одно дело с похмелья с повинной заявиться, другое дело — захмелившись. У Львовича чуйка — легавая с медалями позавидует. Да и рискованно. Встанешь на наклонную плоскость, не остановишься. С другой стороны, как себя не поддержать в беде?».
Борьба мотивов «за» и «против» того, чтобы поправить здоровье, шла на равных. Всё же аргументы «против» пока перевесили. Маштаков решительно поднялся с табурета.
— Я поскакал.
Нина критично глянула на него.
— Подожди, давай я тебе пластырь заменю.
Миха, наклонив голову, терпеливо посапывал, пока хозяйка отделяла от его лба наполовину отклеившуюся нашлёпку, мазала ссадину синтомициновой эмульсией и заклеивала новым пластырем.
— С кем ты вчера бодался? — спросила, убирая аптечку.
— Да об сейф звезданулся. Бумажки с места на место перекладывал. — Маштаков в прихожей разглядывал в зеркале своё непутевое отражение.
Наклеенная над бровью полоска телесного цвета бросалась в глаза меньше, чем прежняя, но в совокупности с отросшей за сутки щетиной наводила на определённые выводы.
Ночью опер объяснил происхождение телесных повреждений иначе, однако Нина и не подумала ловить его на противоречиях. Одетый и обутый, возле двери он поцеловал женщину в тёплую щеку, она не отстранилась, наоборот накинула мягкие руки ему на шею.
— Прости меня, я не всегда такой дурак, — пробормотал Миха, прижавшись к живому человеку, от которого так не хотелось уходить.
— Я зна-аю, — судя по проникновенным интонациям, у Нины не было желания его отпускать.
Делая над собой заметное усилие, она отступила назад.
— Беги, а то опоздаешь. Знаешь хоть, в какой стороне остановка?
Маштаков оказался в этой квартире в первый раз. Помнил, что Нина, как и он, живёт на окраине, только на противоположной, на Машиностроителей.
— В своём городе не заблужусь.
— Удачи. Не пропадай.
— Вечером, если доживу, заскочу. Лишь бы день простоять.
На площадке Миха улыбнулся объявлению, скотчем приклеенному к стене у соседней двери. Крупным аккуратнейшим почерком на четвертушке листа бумаги было написано: «Перестаньте вытирать ноги об мой коврик!».
«Надеюсь, этот крик души не после моего посещения появился», — думал опер, спускаясь по лестнице.
На улице он обнаружил свинцовые сумерки, посвист позёмки и не ниже пятнадцати по Цельсию. Прохожих было немного, рабочие прошли на смену ещё к семи, ИТР[168], школьники со студентами — часом позже. Оглядевшись среди типовых панельных пятиэтажек, Маштаков двинул в направлении освещённой улицы Комсомольской, по которой ходили троллейбусы. В микрорайоне он ориентировался неважно, но тем не менее вспомнил, что в доме, первый этаж которого занимал большой магазин «Хозтовары», имеется рюмочная, именуемая в народе «Пани Моника». Это был шанс. У Нины он не завел разговора за опохмел из чувства стыда. Теперь он поспешал, подняв воротник, без свидетелей его слабости. Мысль заработала в одном направлении — во сколько открывается рюмочная и хватит ли денег на рюмку.
Отвозить Галчонка по утрам в садик было, без преувеличения, проблемой. В общественном транспорте самый час «пик», а ехать нужно почти через весь город, десять остановок. Редкий водитель троллейбуса открывал переднюю дверь, чтобы запустить мамочку с ребёнком, а уж в салоне ни один из пассажиров не думал нагретое место уступать, все отворачивались. Непроснувшаяся, накутанная в зимние одежки Галинка становилась неуклюжей, как медвежонок, и такой же неподъёмной. В давке она хныкала и, что гораздо хуже, сильно потела. А от конечной остановки до детсада им предстояло преодолеть метров триста по пустырю, насквозь продуваемому семью ветрами.
