…Выбравшись на свежий воздух, он выкуривает сигаретку и обвально пьянеет. Агенту приходится вести расхристанного куратора под руку. Возвращаться в разобранном виде в управление нельзя. Эту простую истину Маштаков ещё понимает. Заботливый Витёк ловит возле бара «Лель» частника и они катят на Малеевку, на хату к агенту. «Покемарить тебе надо, Николаич малёхо…» На хате они продолжают. Валюха, сожительница Витька, долгих полтора месяца пребывает в завязке. Она смотрит на пьяниц взглядом основателя инквизиции Томаса де Торквемады, но из уважения к гостю, не раз их выручавшему, гоношит на стол. «Кушайте, Михал Николаич, кушайте… Что же вы совсем не кушаете?» Миха берется за вилку, наворачивает. В ходе приёма пищи обнаруживает, что в тарелке макароны «по-флотски». Ему втемяшивается в башку, что Витёк утащил кастрюлю с макаронами из полуподвала на Правде. Валюха разубеждает. Он делает вид, что верит ей. Витёк достаёт расспросами, не пришли ли бумаги из Москвы по свояку, которого он подставил, угорев на грабеже. Благостный Маштаков умничает, выстраивает мудрёные комбинации. Старается поднимать поменьше, но получается как всегда. В результате вырубается…
Дальше — чёрный гуталиновый мрак. Как приехал в «Магнат», как там барагозил, как очутился в квартире Нины — ни единого просвета. Провалы в памяти — верный признак первой стадии алкоголизма. Или у него уже вторая? Восемьдесят восемь дней абсолютной трезвости псу под хвост, получается…
Миха умылся с пахучим розовым мылом, вычистил зубы, используя вместо щетки указательный палец. Облегчение ощутил от гигиенических манипуляций минимальное, но на чудо он и не надеялся. По уму надо встать под горячий душ, смыть с себя всю гадость, все токсины, проступившие через поры с едучим алкогольным потом. Но, во-первых, время поджимало, во-вторых, неловко, не дома.
Виновато потупив взор, Маштаков появился на кухне. Нина ожидала его. К курсу реабилитации она подошла серьёзно. Протянула большую кружку с рассолом. Миха выдул её истово. Затем спасительница подвинула по столешнице россыпь таблеток активированного угля. При пережевывании они превратились во рту в безвкусную мягкую кашицу, которую болящий запил водой. От следующей процедуры пациент попытался уклониться.
— Не-а, есть не буду. Не хочу!
— А придётся через «не хочу». — Нина положила около тарелки с глазуньей вилку и нож. — Надо заставить желудок заработать.
Более не переча, Маштаков сел за стол и ковырнул вилкой желток, из которого поползло яркое желе на поджаристое, усеянное множеством мельчайших кратеров, плато белка. Аппетит во время еды не пришёл, но содержимое тарелки Миха в себя утрамбовал. Развивая успех, зацепил лепесток варёной колбасы.
После кружки обжигающе горячего чая с лимоном лоб покрылся бисеринками пота. Головная боль поутихла. Маштаков обессилено навалился плечом на монотонно гудевший холодильник: «Кайф». Разведопрос начал осторожно.
— Во сколь я вчера в «Магнате» нарисовался?
— Около восьми, — ненакрашенная, в полинявшем байковом халатике, Нина смотрелась непривычно, будто и не она вовсе.
— Здорово на кочерге?
— Да не сказать чтобы очень. Соображал.
— Один? — в этом месте Миха напрягся, не хватало притащить с собой в бар Витька, у которого на лбу вся его биография написана.
— Один.
— Много заказывал?
— Сначала триста. Потом ещё сто.
— Ниху… извини, Нин… неслабо… Закусывал хоть?
— Оливье, жаркое. Хорошо кушал. Райкиной хрюшке ничего не оставил.
— Что, всё время один сидел? — Маштаков недоверчиво прищурил глаз.
— К стойке подходил, со мной разговаривал. Вчера, кстати, народу не было. Сколько можно праздновать? Пара дедушек политику ругали, а так никто не засиживался, выпивали, да уходили. Выручка-то смешная получилась.
— Вопрос в этой связи… — Миха допил остатки успевшего остыть, приятно кислившего чая. — На сколько я вчера насидел?
— Ой, а я помню? В кондуите записала. Разберёмся, Миша, не чужие. Ещё чайку?
— Если можно, — скромно согласился опер. — А у тебя я, это самое, как оказался?
— В гости приехал, — женщина наклонила над кружкой заварной чайник с ситечком.
Маштаков снял с привинченной к стене, под хохлому расписанной хлебницы книжку в мягком переплете, пролистнул.
— Декламировал?
— Почитал из Галича, — ответы были облечены в нейтральную форму.
Миха отхлебнул: «У-у-у, хорошо». С преувеличенным интересом, словно впервые, разглядывая портрет поэта-диссидента на обложке, поинтересовался:
— Домогался?
— Ни в коем случае. Порядочно себя вёл. Замуж предлагал выходить.
— За кого? — глупее вопроса в природе не существовало.
— Ну здравствуйте, Алла Борисовна! За себя, естественно. А теперь что, отказываешься? Все вы, мужики, одинаковые!
Опер не знал, куда глаза деть в шестиметровой кухоньке.
Нина вела себя грамотно. Художеств ночного гостя, щадя его нервы, описывать не стала. Понимала, умная, что ему и без накручиваний сегодня в массу проблем предстоит окунуться. Объясняться перед начальством за отсутствие на рабочем месте это полбеды, а вот перед женой законною…
— Во сколько угомонился? — Маштаков подошёл к заключительной части блиц-опроса.
