Потом Вероника убежала искать запропастившихся хозяйкиных котов, которые словно не желали быть накормленными. Оставшись один, Маштаков уставился на красовавшуюся в центре стола бутылку с мохнатым быком на этикетке. Желание накатить подкрепилось доводом «никто не узнает». Обозвав себя «слизнем», Миха вскочил с табурета, скинул куртку, повесил её за ворот на крючок у входной двери и быстро прошёл к окну. Вожделенная отрава осталась за спиной, опер сглотнул слюну.
Замысел как обставиться с «акаэмом» у него созрел. Для воплощения оставалось продумать технические детали. Голянкина, как нарочно, ушла и пропала. Маштаков, чтобы занять себя, оборвал листочки на настенном календаре — «численнике», как говаривала покойная баба Маня. Подтянул опустившиеся до самого плинтуса гирьки ходиков. Сверившись с наручными часами, перевёл стрелки на правильное время. Четверть одиннадцатого. От бодренького тиканья ходиков обстановка стала по-деревенски уютной. Затем проверил печку. Дрова обещали вскоре прогореть. Когда над малиновыми углями перестанут шаять голубоватые зыбкие сполохи, можно будет закрывать заслонку без опасения угореть.
Журналистка вернулась с красными щеками, продрогшая.
— Ой, как тут тепло! — скроила умильную гримаску.
— Нужно позвонить, — Миха не дал девушке как следует порадоваться.
Голянкина, попутно удивляясь, почему работников уголовного розыска государство не обеспечивает современными средствами связи, провела с опером ликбез по обращению с сотовым телефоном. Маштаков слушал внимательно, всё оказалось гораздо проще, чем он предполагал. Найдя в папке «исходящие» недавно набранный номер собственного служебного телефона, нажал на кнопку с зеленой трубочкой. На этот раз Тит оказался на месте.
— Ты мне срочно нужен, — сообщил напарнику Миха.
Майор по интонации понял — вопрос суперважный, но предупредил, что Птицын подрядил его от розыска на похороны Рубайло. Вынос назначен на одиннадцать. С дорогой, без обеда он управится не раньше чем к часу.
— Может, попросить Львовича, чтоб заменил меня?
— Не стоит, лишние вопросы возникнут, а я не хочу раньше времени волну поднимать. Буду ждать тебя в два у нефтебазы. Без никого. Лучше если ты сможешь достать колёса.
— Заинтриговал конкретно, брат, — резонируя, гудели во встроенном микрофончике Лёхины басы. — Смотри там аккуратней, не заиграйся.
— Конец связи, — Маштаков аккуратно надавил пальцем на изображение трубки красного цвета и протянул телефон внимавшей разговору журналистке. — Удобная штука. Завидую чёрной завистью.
— Это что, нам придётся здесь до двух часов сидеть? — озабоченно спросила Голянкина.
— До тринадцати тридцати, — уточнил Миха. — Да не берите в голову. Как я обещал, так и будет. Вашего выхода сценарием не предусмотрено. Но перекантоваться нам тут до половины второго придётся. Не гулять же мне по улице? И уходить сейчас нельзя.
— Почему? — не удержалась Вероника.
— По кочану с кочерыжкою. — Маштаков взял в руку бутылку, щёлкнул ногтем по жёлтой этикетке: — Выпейте третью да уберём, чтоб глаза не мозолила.
— Мне вроде хватит.
— А придётся. По две не пьют, примета нехорошая.
— Тогда символически, очень крепкая. Или вы споить меня хотите, Михаил Николаевич? Ах вы коварный!
— Не надейтесь, — оперативник нарочно ответил обидно, дабы наступившая на пробку звездунья прекратила намёки.
Он не воспринимал женщин в амплуа травести. В очередной раз порадовался, что отказался от спиртного, ибо, захмелев, становился всеядным. Конечно, сейчас Миха пренебрёг тем, что само просилось в его руки не из-за внешней непривлекательности субтильной журналистки, а из-за её репутации отвязанной скандалистки. Такая в погоне за жареными фактами мать родную в газетке пропишет, ресницами не хлопнет.
Голянкина отреагировала на услышанное «не надейтесь» презрительным хмыканьем:
— Очень надо было!
Оприходовав свою символическую дозу, Вероника убрала со стола, ушла в комнату и включила там телевизор. Через проём оставшейся открытой двери донеслись голоса героев очередного бразильского сериала. Некто Лусилия с экспансивностью базарной торговки требовала от некоего Мендеса заверений в верности.
На Маштакова вдруг напала сильная икота, унять которую он не мог минут двадцать ни водой, ни дыхательной гимнастикой.
— Кто-то вас активно вспоминает, Михаил Николаевич! — крикнула из комнаты журналистка.
«Есть кому», — подумал Миха, а вслух сказал:
— Лишь бы, и-ик, добрым…ик…словом! Ик… Что ты будешь делать, зараза…ик…
