По установленному порядку в пятницу в четырнадцать часов офицерский состав УВД собрался в актовом зале. Мероприятие, именуемое учёбой, отнимало у сотрудников в лучшем случае час рабочего времени, с которым постоянно был напряг. От учёбы освобождались лишь дежурившие в СОГе и отпросившиеся у начальства в связи с неотложными делами. Причём истечение срока по проверочному материалу уважительной причиной не считалось. Начальство относило сроки к проблемам планируемого характера. Меньше всего в зале присутствовало следователей. Начальница СО Лаврова, имевшая двадцать пять календарей выслуги, собственной властью освобождала большую часть подчиненных от бессмысленного протирания штанов и юбок на совещаниях не только пятничных, но и ежедневных. С учётом того, что основной показатель работы милиции — раскрываемость — целиком зависел от работы следствия, руководитель авторитарного склада Сомов мирился со своеволием Людмилы Гавриловны, туго знавшей своё ремесло. Послабления в части кворума иногда делались ещё уголовному розыску, из которого произрос начальник УВД. Самый строгий спрос предъявлялся к явке сотрудников строевых служб.
Поэтому перед началом совещания начальник МОБ Коробов, внешне разительно похожий на образцового милиционера дядю Стёпу, прославленного поэтом Михалковым в культовом стихотворении, с высоты гвардейского роста по головам пересчитывал подчинённых. Участковых, дознавателей, инспекторов по делам несовершеннолетних, офицеров батальона ППС, ОВО[172], ГИБДД, начальников медвытрезвителя, спецприёмника, ИВС и дежурной части.
Он же громогласно скомандовал: «Товарищи офицеры!», завидев появившегося в дверях Сомова. Товарищи офицеры, среди которых затесалось несколько прапорщиков и один старшина, шумно поднялись, вразнобой аплодируя полковнику стуком откидывающихся деревянных сидений. На «камчатке» следователь Озеров проигнорировал команду, спрятавшись за широкими спинами коллег. За обедом Озеров в честь крайнего дня позволил себе сто пятьдесят под соляночку и пребывал в озорном настроении, предвкушая скорое продолжение расслабона.
Сомов энергично поднялся на сцену, откуда бросил зоркий взгляд (Озерова не зацепивший) на притихший зал, скомандовал «вольно!» и по-хозяйски уселся за середину пустовавшего стола, покрытого кумачовой скатертью. Сотрудники вернулись в положение «сидя». Когда шум поулёгся, Сомов прошёлся по результатам достижений за неделю и по дисциплине. Полковник говорил в свойственной ему манере — напористо, образно, с грубоватым юморком. Отличившихся помянул добрым словом, проштрафившихся критикнул. Уложился в им же установленный пятиминутный регламент.
Затем на трибуну взошёл кадровик, принявшийся оглашать свежий приказ министра за номером «тысяча тридцать восемь» о применении Положения о службе в органах внутренних дел Российской Федерации. Штабные писаки, готовившие документ, свой хлеб кушали не зря, приказ получился обстоятельным. Служака Коростылёв сначала пытался читать его с выражением и даже отслеживать реакцию зала, уличая сотрудников, слушавших без должного внимания. Но к завершению пятой страницы число невнимательных превысило допустимый уровень. По залу пошёл монотонный гул, перешёптывания и даже смешки. Пришлось рявкнуть Сомову, после чего установилось временное затишье.
Птицын сидел в первом ряду, отведенном для начальников служб. Казенные наставления приказа, содержавшие бесспорно важные моменты, на слух не воспринимались, пролетали мимо, как бумажные галки. Вадим Львович, внешне сосредоточенный, тонул в думах, далёких от служебной проблематики.
Сегодня вечером он решил прояснить ситуацию с женой. В среду после её очередного позднего возвращения с работы, объясненного посещением заболевшей мамы, подполковник уличил Елену в обмане. Жена вспыхнула, обвинила его в шпионстве и разрыдалась. Против таких приёмов мужская логика бессильна. Птицын пожалел, что затеял разбирательство и, глядя на горько плачущую супругу, усомнился в обоснованности подозрений. На следующий день Елена вновь пришла домой почти в девять. Вадим Львович, мывший на кухне посуду, отмолчался, тягостно размышляя, что долго так продолжаться не может.
Способ проверки он выбрал самый простой для опера — пропасти жену от работы. По пятницам налоговая заканчивала в семнадцать пятнадцать, однако с учётом информации о том, что Елена взяла моду отпрашиваться у начальства пораньше, выставиться у объекта следовало заблаговременно. Изначально подполковник определился провести мероприятие своими силами. Вопрос был слишком деликатным, чтобы привлекать посторонних, пусть даже из числа проверенных сотрудников. Теперь главное, чтобы не помешали никакие вводные, типа очередного убийства или квалифицированного разбоя.
«Серёнька отвезёт меня к универсаму, там оставит. Пройду дворами до Мира и встану у котельной. Оттуда вход нормально должен просматриваться. В половине пятого уже темно», — прикидывал Птицын, черкая шариковой ручкой в раскрытом ежедневнике.
