– Да тут в пяти километрах на восток, – Осадчий достал карту и показал место, – обнаружили дневную стоянку фрицев. Судя по следам, группа небольшая, человек двадцать. Часов десять как снялись. Ушли в ночь. Я своего сержанта с десятком бойцов отправил по следу, чтобы посмотрели, куда путь держат. Но это – пустое. Десять часов – это километров тридцать-сорок. Там же, на месте стоянки обнаружили женские глубокие следы – понятно, что раненых забрали, которых фрицы подыхать бросили. Пристрелить побоялись, шума много, прирезать – рука не поднялась. Бросили: выживут – не выживут. Мы пошли по следам, а тут стрельба раздалась. Мы ускорились… Ну, а дальше вы все знаете.
– Молодец, лейтенант. Давай на «ты», – и, не дожидаясь согласия, протянул руку. – Алексей.
Осадчий встречно протянул руку: – Тезки, значит. Алексей.
– Здорово! Спас ты и монашек, и раненых. Мы не успевали с той стороны, – Варфоломеев кивнул головой на пригорок с той стороны реки, где расположились связисты. – А эти уроды, – кивок в сторону хромого, – откуда взялись, не успел спросить?
– Да что тут спрашивать. Штрафники. Три отдельных штрафных роты из уголовников использовалось при наступлении нашей дивизии под Балатоном. Половину фрицы положили, часть пропала без вести. Эти, по-видимому, из «пропавших», решили свинтить под шумок. А гнилое нутро и тут вылезло наружу… И что с ним делать? Может, как и этих… – лейтенант кивнул в сторону валявшихся трупов, уничтоженных разведчиками штрафников.
– Не, лейтенант, его все равно пустят в расход. На фига нам об него руки марать?
– И то верно. Гнида – оружие сразу бросил, лапы кверху. Заберешь?
– Нет. Ты его взял. Сейчас поставлю в известность особый отдел. Приедут, снимут показания – заберут. Краснов! Пыхалов! Ко мне!
От группы перекуривающих красноармейцев отделились два бойца.
– Краснов! Займетесь ранеными и дезертиром! На трассе поймать машину, идущую в тыл, погрузить раненых фрицев и этого. Раненых доставите в госпиталь, дезертира сдадите в особый отдел!
– Есть!
Стоявшие невдалеке монахини, прижавшись к монастырской стене, испуганно наблюдали за происходящим. Они ничего не понимали. Первое впечатление от встречи с русскими полностью соответствовало слухам и пропаганде: Красная армия – это звери, которые будут мстить: убивать всех мужчин и насиловать женщин. Сейчас происходило что-то непонятное: обычные человеческие лица европейского вида спасли их от надругательства, убили этих нелюдей, на раненых только взглянули, поняли, что не опасны и оставили в покое.
Настоятельница по знакам отличия, по обособленному положению и по приказной интонации в голосе выделила двух отдельно стоящих офицеров и, опираясь на посох, нерешительно двинулась в их сторону. В свою очередь офицеры заметили это, прекратили разговор и повернулись к ней лицом.
Во время речи пожилой монахини Осадчий обратил внимание на подрагивающие от волнения уголки ее губ и побелевшие от напряжения костяшки пальцев, сжимающих посох.
– Ты что-нибудь понял? – Варфоломеев с надеждой смотрел на Осадчего. – Ты же – разведка, по-немецки хоть что-то должен понимать.
– Она благодарит тебя за своевременную защиту, – Осадчий улыбнулся и ответил настоятельнице на чистом немецком.
– А ты что ей ответил? – не унимался Варфоломеев.
– Это уже не важно, Алексей. К нам начальство, – Осадчий смотрел за спину адъютанта, наблюдая быстро движущийся по дороге к монастырю «Виллис» и ползущие за ним два «студебеккера». – Твое?
Варфоломеев оглянулся, бросил: «Мое» и кинулся навстречу «Виллису» встречать генерала.
Вышедший из машины генерал Шульгин моментально выхватил взглядом Осадчего:
– Ну, молодец! Откуда ты взялся, лейтенант?
– Из лесу, вестимо, товарищ генерал! – разведчик широко улыбнулся. И, уже стерев улыбку с лица, приложил руку к пилотке, серьезно представился: – Старший лейтенант Осадчий, командир взвода дивизионной разведки.
– У Горового?
– Так точно, товарищ генерал.
