За месяц до своего ухода, 15 января 1960 года, академик Курчатов с трибуны Верховного Совета СССР высказал то, что его глубоко волновало – при этом облек свою надежду в форму утверждения: «Я глубоко верю и твердо знаю, что наш народ, наше правительство только благу человечества отдадут достижения атомной науки».
Ефим Павлович, безусловно разделяя надежду и мечту своего друга Курчатова о прекращении ядерных испытаний при широком развитии «мирного атома», оставался «солдатом» и прагматиком. Который, с одной стороны, не привык обсуждать приказы, а с другой – понимал, что, пока ядерное оружие находится на вооружении, оно требует совершенствования и проверки испытаниями. К тому же американцев было необходимо догнать по его эффективному количеству. И он, как министр атомной отрасли, должен был обеспечить этот показатель во что бы то ни стало.
Уже на старости лет он так формулировал свою позицию в этом вопросе: «Я всегда верил в мир и всегда на него работал. А то, что будет мир на свете, окончательно понял, когда испытали мы «кузькину мать» – 58‐мегатонную водородную бомбу на Новой Земле. Она была сделана на сто мегатонн. Это в десять тысяч раз больше, чем получила Хиросима. Но сразу было ясно, что такую бомбу негде испытать. Ее ополовинили. После испытаний стало ясно – не напрасно… А ведь академик Харитон в Арзамасе-16 уже думал над бомбой в 1000 мегатонн. С военной точки зрения, она была абсолютно бессмысленной, бесполезной. Но если бы я получил приказ, я бы, конечно, ее сделал» [74. С. 6].
Здесь необходимо внести коррективу в это воспоминание Ефима Павловича. Юлий Борисович Харитон ни над какой 1000‐мегатонной бомбой, конечно, не «думал». Он, как и Славский, обязан был бы выполнить приказ сверху, но сам подобных глупостей никогда не задумывал.
В 1962‐м разразился Карибский кризис, когда мир подвис на нитках телефонных разговоров между Никитой Хрущёвым и Джоном Кеннеди. Испытанный с обеих сторон шок от близости обмена ядерными ударами, привел к московскому договору 1963 года о запрете испытаний атомных зарядов в воздухе, под водой и в космосе, а затем и к политике «разрядки напряженности» – уже при Брежневе.
В стране же победившего социализма социальное напряжение и недовольство политикой «Никиты-фокусника» нарастало. Восьмого декабря 1959 года Н.С. Хрущёв написал известную «Записку о военной реформе», направив ее членам президиума и кандидатам в члены президиума ЦК КПСС. В ней, в частности, говорилось:
«…Мне думается, что следовало бы сейчас пойти на дальнейшее сокращение вооружений в нашей стране, даже без условий о взаимности со стороны других государств, и на значительное сокращение личного состава вооруженных сил. Я считаю, что можно было бы сократить, может быть, на миллион, на полтора миллиона человек… это имело бы очень большое положительное влияние на международную обстановку, и наш престиж невероятно вырос бы в глазах всех народов. (…)
Наши идеологические споры с капиталистическим миром будут решаться не путем войны, а путем экономического соревнования. Держать такую большую армию – значит понижать наш экономический потенциал… Я уверен, что это было бы очень сильным, потрясающим шагом… дает нам большие политические, моральные и экономические выгоды» [18].
И уже 15 января 1960 года Верховный Совет СССР без всякого обсуждения утвердил закон «О новом значительном сокращении Вооруженных Сил СССР». Из армии и флота должны были уволить до 1 миллиона 300 тысяч солдат и офицеров – более трети от общей численности вооруженных сил. Реформу прозвали «хрущевским армейским погромом». Более всего пострадали летчики и сухопутные войска: Никита Сергеевич считал, что баллистические ракеты с ядерными боеголовками делают все остальные роды войск «вспомогательными». «Думаю, что сейчас было бы неразумным иметь атомные и водородные бомбы, ракеты и в то же время держать большую армию», – писал он в процитированной выше записке. «Реформатора» еле удалось убедить от предложенного им перевода армии на территориальную систему – «милицейские силы», в которых граждане стали бы служить «без отрыва от производства».
Судорожные метания Хрущёва в области вооружения-разоружения отзывались и на Минсредмаше. Порой весьма причудливыми историями, которые был вынужден расхлебывать Славский годы спустя. В один из воскресных дней 1956 года в Кремлёв (так с 1954 года назвался будущий Арзамас-16) его директору Б.Г. Музрукову пришел приказ от Хрущева срочно подготовить к отправке внеплановое «изделие» РДС-4, именуемое также «Татьяной», и загрузить в самолет, который скоро приземлится на саровском аэродроме.
Музруков немедленно затребовал заместителя по режиму объекта Юрия Хабарова. Тот рыбачил в 25 километрах за «зоной», но через два часа его отыскали и доставили в директорский кабинет.
Он доложил, что именно таких готовых «изделий» нет, но можно попробовать собрать бомбу из запасных узлов и блоков.
