Можно ли такие эпизоды назвать «подхалимажем» Ефима Павловича? Думается, что скорее «политесом», притом что у атомщиков (в отличие от «армейских», аграриев, да и многих других профессиональных страт советского общества) действительно не было серьезных претензий к Никите Сергеевичу.
Славский, как ни крути, был человеком с «прямым позвоночником», не имевшим специального чиновного таланта изгибаться перед начальством. Чувствуя, что отрасль «на коне» в глазах государственного руководства, Ефим Павлович мог себе позволить и довольно дерзкие шутки. Так, в 1962‐м он прозрачно подшутил над самим «Никитой-кукурузником». Вспоминает один из разработчиков первых ядерных зарядов, сотрудник лаборатории Е.И. Забабахина в КБ-11, впоследствии доктор технических наук, лауреат Ленинской премии Борис Дмитриевич Бондаренко:
«При мне и при всем честном народе Славского одернул Никита Сергеевич Хрущёв. Происходило это на приеме в Кремле в марте 1962 года по случаю завершения большой серии испытаний на Новой Земле и на Семипалатинском полигоне. После официальной части пригласили всех участников отобедать здесь же рядом, в банкетном зале. Так вот, среди прочих выступавших вышел с речью и тостом наш министр Славский. Начал он свою речь буквально такими словами (мы с Юрой Трутневым сидели рядом за столом напротив Хрущёва, так что все хорошо было видно и слышно): «Вы, Никита Сергеевич, у нас самый крупный специалист! – и после паузы: – В сельском хозяйстве!» Никита после этих слов широко открыл глаза и сказал: «Ладно, хватит, Ефим, садись на место» [37].
Хрущёв, в свою очередь подшучивая над Славским, звал его иногда почему-то «Юхымом». И не забывал добавлять, что это он сделал Юхыма министром. Позже, на пенсии, отвечая на вопрос корреспондента, с кем легче из высшего советского руководства ему было работать, Ефим Павлович говорил так: «Легче всего было с Брежневым. Тот ни во что не вмешивался, да и мы развернулись уже вовсю, никаких руководящих указаний не требовалось. Сложно было с Хрущёвым – неоднозначный, яркий человек, но без намека на внутреннюю культуру. Да и ситуация была куда сложнее, чем при Брежневе: атомный порог повышался, надо было любой ценой выходить на паритет» [75. С. 377].
Несмотря на растущий год от года авторитет Славского, его отношения с властями были далеки от идиллии. Особенно непросто складывались они с министром обороны маршалом Дмитрием Устиновым. Два самых мощных и закрытых ведомства – военное и атомное – не только тесно взаимодействовали, но в определенной степени конкурировали за приоритетное финансирование проектов. Притом что первое часто выступало заказчиком и приемщиком изделий второго. И хотя с прежним главой оборонного ведомства маршалом Родионом Малиновским Ефиму Павловичу было проще, но «нюансы» в отношениях Минсредмаша с Минобороны были всегда. Вместе с определенной «ревностью».
Продолжает вспоминать бывший тогда сотрудником КБ-11 Борис Бондаренко:
«Как-то я руководил одним из испытаний ядерных зарядов на Семипалатинском ядерном полигоне. Обычно после испытания руководитель докладывает по ВЧ-связи из своего кабинета о предварительных результатах министру, заместителю министра и начальнику главка. Кроме того, по прошествии 1–2 суток руководителем составляется и подписывается шифротелеграмма в адрес министра МСМ и министра обороны об окончательных результатах испытаний и о фактической безопасности их проведения.
Так вот, по молодости лет я, кроме доклада об успешных результатах испытания «своего» заряда, в этой телеграмме сделал нелестный отзыв об аналогичном заряде наших «конкурентов» из Снежинска и написал о нецелесообразности испытания этого заряда, который тоже уже был на полигоне.
Получив критический отзыв о ядерном заряде, разрабатываемом в Снежинске, а он также готовился к передаче на вооружение, министр обороны Р. Малиновский позвонил министру МСМ Е. Славскому и, видимо, сказал: «Что же вы нам поставляете такие неперспективные заряды?» Очевидно, это было не очень приятно Славскому.
Когда я приехал в Москву с Семипалатинского полигона, полагалось лично докладывать министру о результатах испытания. Но я-то не подозревал о «неприятном» разговоре между министрами.
Ефим Павлович встретил меня в своем кабинете с улыбкой, встал из-за стола, поздоровался за руку. Потом мы сели за стол. Он – на свое место, а я – сбоку. Дальше происходил разговор примерно, как в кинофильме «Чапаев». Он сказал: «Ты приходи ко мне всегда запросто с любым вопросом. Мы разберемся. Я пью чай – садись чай пить. Я обедаю – садись обедать. Но зачем же ты Малиновскому о наших делах пишешь? Пришел бы ко мне, рассказал, а то Малиновскому, при чем тут Малиновский?» Далее секретарь, Нина, подала чай, и разговор уже продолжался по существу. Расстались друзьями, но этот случай я надолго запомнил» [37].
Со временем прямота Славского вместе с известным его авторитаризмом, перекрывая выработанный с годами политес, начала играть отрицательную роль в «раскладах» на высшем управленческом уровне.
