Отчего и в какой момент эта внутренняя установка покинула нас? «Технократ» Ефим Славский до конца жизни сполна воплощал в себе это чувство, передавая его всем, с кем работал.
О том, как воздействовал Ефим Павлович на коллег, свидетельствует Игорь Беляев: «Какая-то надёжность всегда была в его действиях. Его появление на стройке внушало полную уверенность в выполнении любых задач, какими бы трудными они ни были». Он же говорит о трепетном отношении Ефима Павловича к рожденному с его помощью городу на полуострове Мангышлак: «Славский очень любил Шевченко. Будучи уже на пенсии, он говорил: «Как мне хочется сейчас в Шевченко попасть, я этот город второй Родиной считаю». Любой приезд в Шевченко был для него событием».
С Шевченко связан казус анекдотического свойства – очень в духе Ефима Павловича. Он очень ждал открытия в городе памятника Кобзарю. Сам участвовал и в выборе проекта памятника, отвергнув вариант группы украинских скульпторов, отличавшийся гигантоманией и неумеренным пафосом. Выбрал «человечный» проект скромно стоящего ссыльного поэта. Памятник был архитектурно вписан в местность с соответствующей площадкой, лестницей к набережной и «малыми архитектурными формами».
Славский собирался лично открыть монумент, подготовив речь. И вдруг ему приносят фотографию, на которой местные молодожены уже сфотографированы возле памятника. Как описывают очевидцы, «Большой Ефим» пришел в неописуемую ярость. Позвонив тогдашнему директору Прикаспийского горно-металлургического комбината Юрию Кузнецову, он грозно вопросил: как посмели открыть памятник без него? Тот ответствовал, что памятник еще официально не открывали, поскольку не готов весь архитектурный комплекс. Слегка «помягчавший» Ефим Павлович приказал закрыть статую тканью до его приезда и общей готовности.
Так и сделали. Однако дождь и ветер вскоре так обтрепали «одежку», что Тарас Шевченко предстал стоящим как бы в грязных лохмотьях. Тогда срочно изготовили металлический чехол. Но слегка ошиблись размером: голова кобзаря осталась торчать на улице. Для нее сделали отдельный колпачок, и скульптура стала сильно смахивать на некоего железного человека-гриба. Местные остроумцы немедленно сочинили эпиграмму:
Закончился же веселый казус приездом «атомного министра» с торжественным освобождением Кобзаря из заточения и выступлением на открытии памятника Славского с прочувственными словами о поэте.
После развала Советского Союза реактор БН-350 проработал еще восемь лет и был закрыт постановлением Правительства РК в апреле 1999‐го. Хотя, как было сказано выше, мог работать еще по меньшей мере два десятка лет. С одной стороны, все стало измеряться деньгами: РФ не видела коммерческих перспектив сопровождения работы реактора в другом государстве, Казахстан не мог обеспечить атомщикам достойную зарплату. Да и отношение к русским сильно изменилось.
Кроме того, на казахские власти сильно давили из Вашингтона – атомная станция двойного (как они предполагали) назначения в Казахстане их категорически не устраивала. Шевченковскую АЭС закрыли и фактически приговорили к полному демонтажу через несколько десятков лет. С участием нескольких западных стран станцию начали «разбирать»: топливо вывезли в хранилище под Семипалатинском, натрий слили для утилизации…
Туристы ныне осматривают величественные мертвые сооружения станции и обогатительного завода как останки некоей древней высокоразвитой цивилизации. Памятник Шевченко – сегодня странное «приложение» к бывшему «общесоветскому прошлому». Хорошо, что Ефим Павлович Славский этого уже не увидел.
Разумеется, не один Славский выстраивал империю Минсредмаша. Создавали его как крепкое «опричное атомное княжество» Лаврентий Берия, Борис Ванников, Авраамий Завенягин, Михаил Первухин. Но именно Ефим Павлович превратил его в мощное разветвленное и почти самодостаточное царство-государство. В нем не было разве что своей армии и денежной системы. Все остальное было создано и работало: свои производства самых разных направлений, свое сельское хозяйство, свои научные институты и КБ, свои энергетика и стройкомплекс, своя медицина, системы образования и отдыха.
