«Когда я впервые появился в г. Шевченко, то был просто поражен увиденным, – продолжает вспоминать Чернозубов, – в пустыне был создан прекрасный современный город с необходимой инфраструктурой и обеспечением комфортного проживания жителей в условиях жаркого климата. В летние дни температура воздуха иногда доходила до 47–48 °C, а ночью 36–38 °C. Выручало море, в выходные море все население города собиралось на городских пляжах. Конечно, все продуктовые и промышленные товары приходилось сюда привозить, а питьевая вода здесь была искусственной, приготовленной из дистиллята и подземной минерализованной воды. В этом смысле был поставлен крупномасштабный многолетний эксперимент по обеспечению жителей города с населением до 100 тыс. чел. искусственной питьевой водой».
Стоит заметить, что до этого основной объем пресной воды привозили в Актау из Баку – в цистернах на баржах, пересекая Каспийское море. Горячая пресная вода, кроме прочего, требовалась в немалых количествах для добычи найденной на Мангышлаке сильно сернистой нефти.
Под вводимые одна за другой опреснительные установки, прозванные за свой внешний вид «самоварами», были реализованы беспрецедентные в нашей стране гидротехнические сооружения: трехкилометровый канал для водозабора морской воды, который наполнялся морской насосной станцией и по мощности равнялся стоку реки Урал!
Получившийся в итоге завод опреснения имел общую производительность 120 тысяч кубометров воды в сутки. Морская вода пропускалась через выпарные аппараты, конденсировалась, а потом этот конденсат разбавлялся минерализованной водой из скважин, чтобы сделать продукт пригодным для питья.
Ежедневная норма потребления воды для каждого горожанина составляла 450–500 литров – хоть залейся! Для сравнения: сегодняшняя подушевая ежесуточная норма водяного потребления в Москве – 200 литров. В отличие от всех других городов СССР, в Шевченко действовало три водопровода – питьевой, с технической и с горячей водой. Такой вот мангышлакский «Учкудук»…
Здешний «быстрый» реактор дал уникальный опыт всей отечественной ядерной энергетике. На Шевченковской АЭС было доказано на практике, что в бридерах можно «сжигать» долгоживущие актиноиды радиоактивных отходов других АЭС, то есть безопасно утилизировать самую проблемную часть РАО. Кроме того, была экспериментально опробована возможность замкнутого ядерно-топливного цикла, когда реактор сам себя «кормит» новым топливом.
Здесь отработали оптимальные материалы для топливных сборок, устойчивые к мощным нейтронным полям, наладили технологию наработки изотопов для нужд медицины и промышленности. Например, кобальта-60, незаменимого в радиохирургии, дефектоскопии, санитарной обработки семян, обеззараживания промышленных стоков и многого другого.
Очередным прорывом русских атомщиков под руководством Ефима Славского живо интересовались зарубежные коллеги. Им разрешалось приезжать сюда на экскурсии. Одной из первых в Шевченко прибыла делегация Комиссии по атомной энергии США во главе с ее председателем, лауреатом Нобелевской премии Гленном Сиборгом. Американский атомщик внимательно осмотрел те помещения, куда его могли пустить, задал множество «наводящих вопросов». Видно было, что заокеанский ученый удивлен и откровенно завидует: строительство штатовского реактора на быстрых нейтронах Clinch River Breeder Reactor (CRBRP) с аналогичной энергомощностью в штате Теннесси откровенно тормозилось из-за скачкобразного роста стоимости. В результате его свернули: ни правительство, ни частные инвесторы не готовы были финансировать прорывной, но супердорогой проект. А эти русские умудрились построить «коммерческий» бридер в безводной пустыне!
Рудольф Баклушин, работавший на БН-350 замглавного инженера по эксплуатации, вспоминает: «То, что Е.П. Славский принимал, то и делалось, причем делалось намного быстрее и дешевле, чем сегодня. Может быть, это связано с тем, что мы тогда меньше знали и меньше боялись, и не было печального опыта Чернобыля, который, хочешь, не хочешь, но давит морально. А может быть, мы все были просто моложе и храбрее» [109].
К этому явно стоит добавить не только высочайшую дисциплину и ответственность, которая сохранялась во всех проектах Минсредмаша, но и… любовь. Любовь к делу рук своих, к людям, которые будут здесь работать и жить, к потомкам.
