«Затем подводили итоги в пиварне – местном трактире. За столами сидели охотники с кружками пива, и по традиции главный егерь объявлял с юмором о том, кто как вел себя на охоте. «Судья» и «прокурор» в мантиях решали вопрос о штрафе или поощрении отдельных охотников. Оштрафовали наряду с другими и Ефима Павловича за то, что он слишком бережно относился к дичи и часто пропускал возможность поражения фазанов или зайцев. Штраф: выпить сто грамм сливовицы. Ефим Павлович встал и сказал: «Уважаемые судья и прокурор! Я признаю себя виновным, но считаю, что вы слишком мягко меня наказали, и прошу увеличить меру наказания до полного стакана – двести граммов» [126. С. 309–310].
Однажды подняв тост за своего друга— министра здравоохранения СССР академика Бориса Петровского, Славский заметил: «Он вот у меня все внутри вырезал, а я мне ничего – коньяк по-прежнему пью».
Широко известной в Минсредмаше стала шутка Ефима Павловича, который, будучи уже в возрасте глубоко за восемьдесят, на очередном совещании с директорами предприятий МСМ (большинству из которых до 80 еще было далеко), выслушав их доклады и предложения, осведомился:
– Ну, и на сколько лет ваши планы рассчитаны?
– На двадцать лет, Ефим Павлович, – ответил кто-то из докладывавших.
Славский сурово оглядел весь синклит и произнес свою сакраментальную фразу:
– Это, что ж, вы все к тому времени перемрёте, а я за вас отвечай?
Конечно, годы брали свое. Ближе к девяностолетию Ефиму Павловичу уже стало трудно ходить на лыжах, оставляли другие многолетние навыки. Уже в конце 1970‐х в Навои Славскому подарили лошадь за исключительную роль в создании горно-обогательного уранового комбината с попутной добычей золота. Сын академика Александрова как-то спросил Ефима Павловича, которому уже было за восемьдесят:
– И вы что же на ней ездите?!»
Тот ответил внешне серьезно, но с явной внутренней усмешкой над собой:
– Нет, она стоит там в конюшне, но каждый раз, когда я приезжаю – пытаюсь на нее взобраться…
Всю жизнь «Большой Ефим» был азартным, «заводным». Если не на охоте и рыбалке, до которых был большой любитель, то хотя бы в домино. Ведущий научный сотрудник ИТЭФ им. А.И. Алиханова Геннадий Киселёв красочно описывает один из полетов с главой МСМ и начальником главка Александром Зверевым в город Шевченко на министерском самолете:
«Лететь до Шевченко надо было около 6 часов, поэтому вскоре после набора высоты Ефим Павлович предложил сыграть в домино. Видимо, это было любимое его занятие в полетах. Составилась команда: Славский – Зверев (видимо, это была сыгранная пара) против Короткова (начальник Главного управления капитального строительства МСМ) и меня, поскольку Ефим Павлович предложил мне принять участие в игре. Я стал отказываться, говоря, что давно не брал в руки домино и, наверное, разучился играть. Тем не менее, Ефим Павлович настоял на своем, и команды расположились за круглым столом, который находился в салоне самолета.
Первая партия окончилась не в пользу команды Славский – Зверев, на что Е.П. позволил такую реплику в мой адрес: «А говорил, что плохо играешь!» После этого он нажал на кнопку вызова экипажа, появился один из летчиков. Е.П. попросил его принести бутылку коньяка, добавив: «Для победителей».
Когда коньяк с дольками лимона появился на столе, Е.П. сказал: «Вот ваш выигрыш». В силу присущей мне скромности, я стал отказываться от коньяка, говоря, что не употребляю спиртного. На эти мои слова Е.П. ядовито высказался: «Знаем, как ты не пьешь, наверное, так же, как играешь в домино».
Деваться было некуда, хотя действительно я не был любителем алкоголя, и предложил, чтобы коньяк выпили все игроки, а не только выигравшие, с чем все согласились. После этого мы продолжили игру в домино в прежнем составе, и опять-таки команда Коротков – Киселев выиграла партию. Было видно, что Е.П. был этим раздосадован, послал нас на три известных буквы и больше в домино в оставшееся время полета не стал играть.
Позже в гостинице Зверев мне пенял – не мог разве поддаться министру (по молодости, откуда это мне было знать?). Раздумывая позже о поведении Ефима Павловича по результатам игры в домино, я понял, что он, имея большой опыт выигранных «сражений» за атомную промышленность, не привык к поражениям, даже в малом, и по-человечески понять его можно» [76].
Столь длинное цитатное описание этого, казалось бы, «ерундового» случая важно, поскольку показывает Ефима Павловича с какой-то, можно сказать, подростково-азартной стороны. Вроде бы весьма странной для государственного мужа, но неотъемлемой от его непосредственного и цельного характера «бойца».
