Домой и на работу его возил водитель на персональной машине. Вообще, дед был очень скромный человек. Личного автомобиля никогда в жизни не было. Как и личной дачи. Помню, я дождаться не мог, когда же поеду в Опалиху. Там проходили турниры в домино. Столы выносили на центральную площадку, разбивались на команды. Правда, дед чаще всего играл в паре с моим отцом или дядей и очень не любил проигрывать, ворчал по этому поводу. Еще дед очень любил баню и старался посещать ее еженедельно по субботам» [48].
И здесь снова, как только воспроизводимый в воспоминаниях портрет нашего героя начинает клонится в какую-то одну «архетипичную» сторону: баня – лыжи – домино – водка – борщ – пирожки, всплывает совершенно другая сторона Славского-человека, выбивающаяся из трафарета. О ней свидетельствует Р.В. Кузнецова:
«При всей своей простоте Славский был просвещенным человеком – много читал, любил поэзию, посещал с супругой чуть ли не все премьеры в Большом театре. При мне однажды в шутку напел кусок арии Германа из оперы Чайковского «Пиковая дама». После смерти Ефима Павловича у меня в музее оказалась вся коллекция грампластинок, которые он собирал – чего там только нет! И Рахманинов, и Шостакович, и Мусоргский, и Моцарт. Это был интеллигент, который сам себя сделал…»
Вечно занятый Славский не хотел стоять на месте в культурном своем образовании. Кроме специальной, он читал много художественной литературы, делая записи в особой тетрадке. В ней отмечены русская и зарубежная классика, советская «героика», приключения и путешествия, мемуары военачальников.
«Интеллигентную» тему продолжает Ангелина Гуськова, обращающая внимание на то, что Ефим Павлович был очень любознательным человеком. Подтверждая его увлечение «активным отдыхом», Ангелина Константиновна замечает: «В последние годы появилась возможность и потребность обратиться к другим видам отдыха – книгам. Интересно, что может быть, впервые в жизни в размышлениях о пережитом Е.П. привлекла поэзия. Выбор его был закономерен, он показывал мне и читал (в книгах были закладки, свидетели повторного обращения к тексту) стихи Фета, Тютчева, Апухтина».
Конечно, интересуясь поэзией и музыкой, Славский не мог совсем отвлечься от тематики атомной, ставшей нервом и сутью его жизни. Ему очень интересно было взглянуть на эту тему с другой стороны океана. «С большим интересом Е.П. расспрашивал меня о городах и учреждениях Америки, в которых мне удалось побывать, – пишет Ангелина Гуськова. – Вместе с ним мы сопоставляли их Окридж и Лос-Аламос – с нашими ЗАТО. А одну книгу на английском языке об Окридже попросил оставить, чтобы внучка Женя ему еще «из нее повычитывала что-то для размышления».
Славский слушал и комментировал прочитанное, причем, по словам Гуськовой, в этих комментариях «сквозила и явная гордость: «а мы до этого дошли своим умом», «сделали не хуже», а «что-то и у них не сразу получилось».
Говоря далее об особом интересе, проявленном Ефимом Павловичем к монографии о развитии горнозаводской промышленности Урала родом Демидовых, рассказчица подчеркивает, что Славского, явно с оглядкой на свой прошлый «цинковый» и «алюминиевый» опыт, волновал вопрос, как удалось сделать уральский металл лучшим в мире. «Е.П. с гордостью узнал о прочности уральского железа, покрывавшего своды Вестминстерского Аббатства Великобритании, об уральской меди – в статуе Свободы США, – пишет в своих воспоминаниях Ангелина Гуськова. И заключает выводом: – Это было нужно и важно для Е.П. в его любви и гордости за «великую державу». Наверное, так можно любить только то, во что вложена частица души и сердца, чему отдана жизнь [58. С. 72–75].
Действительно, жизнь Ефима Павловича Славского была без малейшего остатка отдана Отечеству и народу – так, как он эту «отдачу» понимал. И воплощал «в металле». Сперва защищая новый «народный» строй стальной шашкой в руке. Затем укрепляя крепость страны цинком и алюминием, которые давали стране руководимые им заводы. И наконец, ковкой урано-плутониевого «атомного щита» державы. В этой своей «металлической миссии» он был «кузнецом» не только своей судьбы, но и истории страны.
В своей наиболее подробной «устной автобиографии», изложенной им в 1988 году под запись Р.В. Кузнецовой, Славский сказал слова, не только подытоживавшие его жизнь, но глубоко осмысляющие ее:
