Как бы то ни было, Е.П. Славский, наряду с другими мощными государственными фигурами, оказался привлечен к советской атомной программе на ее ранней стадии. На таких «перепутьях судеб» всегда остается множество вопросов без ответов. Почему Славский, который не физик и не химик? Мало ли оставалось даже во время войны талантливых дипломированных и «остепененных» физхимиков, при этом еще знающих толк в металлургии, непосредственно специалистов по графиту? Ведь речь-то шла не просто об ответственном производственном участке, а о секретнейшем «урановом проекте». Кто «двинул» его туда? Ломако? Но он, скорее всего, выступил «передаточным звеном». Опять «таинственный покровитель»? С большими усами и трубкой в прокуренных зубах? Ответа нет.
Где именно состоялась первая встреча Славского и Курчатова мы не знаем. Главное, что Ефим Павлович был введен в круг непосредственных реализаторов Атомного проекта. И свою работу по нему начал в Москве, куда в конце победного года переехал с женой и двумя дочерьми, поселившись сперва в «цветметовском» доме на Садовом кольце напротив Курского вокзала.
Можно представить себе недоумение самого Ефима Павловича, инженеров и лаборантов Московского электродного завода, выделенных в особую (и, конечно же, секретную!) группу, озадаченную получением незнамо для чего сверхчистого графита. Да еще какого «сверх»! Скажем, примесь бора не должна была превышать миллионных долей, то же – с серой, при этом «зольность» (отношение веса золы, остающейся после полного сжигания графита к его начальному весу) – четырех сотых процента.
Когда на заводе увидели техническое задание на графит с такими параметрами, то протерли глаза, не веря: казалось, что машинистка случайно напечатала лишние нули после запятой.
Между тем Атомный проект энергией Курчатова двигался вперед. Хотя и не так быстро, как хотелось бы: правительство и сам Сталин, понимая важность создания «урановой бомбы», еще не представляли до конца степени продвижения аналогичного проекта в США и тот цейтнот, в котором вскоре окажется Советский Союз. Надо помнить, что шла тяжелейшая война, полстраны лежало в руинах.
Академик, геолог Александр Ферсман, работавший еще в конце 1920‐х на единственном в стране урановом месторождении Тюя-Муюн в Узбекистане, открытом до революции, взялся было доказывать Берии, что богатые залежи урана найти практически невозможно – это рассеянный в природе элемент. На что Лаврентий Павлович, по легенде, спокойно возразил: «Партия прикажет – найдешь».
Совсекретное постановление Госкомитета обороны от 8 апреля 1944 года № 7102сс/ов «О развитии производства урана» предписывало начальнику Главредмета А. Крылову и директору Гиредмета А. Зефирову в течение года обеспечить производство на опытной установке 500 килораммов металлического урана, а всем геологическим организациям немедленно приступить к поискам урановых месторождений. Специальные отряды и партии геологов разлетелись по всей стране, включая только что освобожденные области.
И не только в нашей стране. «Прощупывать» землю на предмет урана, или, как его называли в секретной переписке, «руды А-9», начали в советской зоне оккупации в Северном Иране и в Синьцзян-Уйгурском автономном районе Китая.
Физики же работали своим чередом. Уже в декабре 1943‐го был произведен первый килограмм металлического урана в слитке.
Секретные атомные работы велись тогда в большой брезентовой палатке, разбитой на пустыре – площадке, выделенной курчатовской лаборатории между подмосковными деревнями Щукино и Покровское-Стрешнево. Рядом на основе недостроенного здания Всесоюзного института экспериментальной медицины начало возводиться специальное здание по проекту известного архитектора А.В. Щусева.
«Урановая гонка» в СССР – с усиленными поисками этого металла по всей стране, вывозом его из Восточной Германии, Чехословакии, Болгарии, Венгрии – многократно описана – и это была жаркая битва! Но тогда она не касалась напрямую нашего героя.
А вот «номер два» в эпопее создания первого реактора – сверхчистый графит – подступил ему, можно сказать, как нож под горло.
