Но с началом войны – после первых хороших «трёпок» от немцев – Сталин вспомнил о нем и передал поручение разработать неотложные меры для увеличения производства вооружения. И вот Ванников, сидя в камере внутренней тюрьмы на Лубянке, составил план эвакуации предприятий оборонки на восток. Да такой дельный, что по распоряжению «вождя народов» его уже 20 июля освободили и привезли в Кремль. Сталин перед ним лично извинился за ошибку НКВД: «Подлецы оклеветали». И предложил пост уже не наркома вооружений, который успел занять 33‐летний директор ленинградского завода «Большевик» Дмитрий Устинов, а его зама.
В ответ Ванников, по легенде, горько посетовал: какой же авторитет будет у него в наркомате, как у вчерашнего заключенного, подозреваемого в шпионаже. На что Иосиф Виссарионович, по той же легенде, заверил Бориса Львовича, что об авторитете его позаботятся, добавив с «фирменным» сталинским юморком: «Нашел, понимаешь, время, когда сидеть!» В следующем году он получил первую звезду Героя Социалистического Труда.
Так что в сентябре 1941‐го Днепровский алюминиевый завод Славский эвакуировал на Урал по плану своего будущего начальника Ванникова, которого надолго пережил. Также почти всю жизнь пришлось работать ему с Дмитрием Устиновым, равным с ним по «министерскому», но обогнавшему по «высшеначальственному» стажу, статусу и количеству орденов Ленина. Оба стали главами суперзакрытых и тесно взаимодействующих «государств в государстве», но при этом отношения у них были отнюдь не простыми.
Так людские судьбы, переплетаясь с госзаданиями, проектами и «изделиями» в сложном борении властных интриг и личных отношений, рождали в итоге «букет» могущества советской страны, десятилетиями казавшегося нерушимо-монолитным.
Но вернёмся в 1946 год. Славский, по его словам, стал заместителем Ванникова по «диффузионным делам»[2].
Подчиненные его были, по его свидетельству, «кагэбэшники», один из которых все время твердил непонятное: «Осколки, осколки».
Пожалуй, впервые пришлось ему работать в таком режиме секретности. Ещё в 1943 году в Лаборатории № 2 ввели первые ограничения по допуску сотрудников внутрь тех или иных помещений. Степень «посвящения» определялась штампом в удостоверении: «якорь», «пятиконечная звезда», «треугольник». Все документы по Атомному проекту проходили под грифами «совершенно секретно» и «особой важности», а самые секретные шли под титулом «особая папка». Использовались условные словесные и цифровые шифры. Например, атомный реактор именовали «электролизером», слово «уран» заменяли на «кремний» или А-9, а сам Атомный проект шифровался как «Проблема № 1».
В документах особой секретности там, где речь шла об уране, его соединениях, плутонии, тяжелой воде, при машинопечати оставлялись пробелы, которые заполнялись от руки – часто самим Берией перед отправкой документов Сталину. Все документы по проекту перевозились фельдъегерской почтой.
Сверхсекретность была вполне оправданна: американцы хотя и не верили, что Россия сможет получить атомную бомбу раньше 1954 года, но уже в 1946‐м, при Трумэне, начали активно пытаться вызнать, что делают русские в этом направлении. Об этом докладывала наше контрразведка.
При разветвлении и масштабировании советского Атомного проекта в него вовлекалось все больше людей, институтов и предприятий. Свирепое засекречивание всего и вся, уменьшая возможность утечек, с одной стороны, с другой – часто тормозило межведомственную координацию по проекту, приводило к досадному непониманию специалистами друг друга. И с этим Славский вскоре столкнется, что называется, «в полный рост».
«Эти два месяца Завенягин и Ванников мне ничего не говорили, считали, что мне нельзя говорить этих секретов, несмотря на то, что я начальник, реакторы должен был строить и т. д. С тем, что произошло тогда на реакторе, даже мне не позволяли еще знакомиться. Игорь Васильевич мне первому сказал и показал, потому что я каждый день с ним тогда был» [85. С. 36].
