«Звонит мне Игорь Васильевич: «Приезжай! У нас очень интересные дела!» Я приехал тут же. Он мне: «Пойдем в этот балаган». Ведет на реактор и заставляет ребят: «Ну-ка, давай демонстрировать!» Начинает регулирующий стержень поднимать – идет цепная реакция! Ребята устроили усилитель-хлопун, он трещит, как пулемет! Игорь Васильевич: «О! О! Пошло!» И продемонстрировал через хлопушки, как получаются нейтроны, как идет цепная реакция. Пустили практически реактор! Он радуется, и я вместе с ним. Игорь Васильевич предупредил: «Не говори никому
«Правильные» уран и графит наконец результативно встретились в русском исполнении! Энергия атомного ядра была принципиально приручена в СССР – пусть пока и в малом объеме. Берия лично приезжал проверить работу «котла», выдавшего первую отечественную атомную энергию, передал потом всем участникам поздравления от Сталина. Примечательно, что сама эта энергия для вождя народов, в отличие от Курчатова, сразу осознавшего перспективы атомной энергетики, была «побочкой».
Нужен был обещанный «Бородой» плутоний – элемент номер 94. Для начала хотя бы микрограммы, а не некие «флюиды» в растворах, которые видят приборы, а начальству и увидеть-то нельзя!
Такое «весовое» количество плутония было получено почти ровно через год после пуска атомного «котла» Ф-1. Глубокой ночью 18 декабря 1947‐го на опытно-производственной установке У-5 в секретном институте НИИ-9 («девятке») под руководством А.А. Бочвара молодые научные сотрудники Р.Е. Картушева, М.Е. Пожарская (Кривинская) с инженерами А.В. Елькиной и К.П. Луничкиной впервые выделили из облученного в атомном «котле» урана 73 микрограмма плутония.
Небесно-голубая капля в крохотной пробирке была цвета надежды. Она означала крупный успех и подтверждение идей Курчатова – ведь в Кремле не очень-то верили в этот «неземной» металл, которого нет в природе, – поэтому и решили запустить параллельный проект с диффузионным получением урана-235.
Но капля, как известно, камень точит. От этой капельки до первого слитка-королька весом в 8,7 грамма из первого промышленного реактора, а затем до наработанных килограммов «оружейного» плутония, ставших сердцем атомной бомбы, лежал еще немалый и тернистый путь.
«Изучение свойств микроколичеств плутония и осколков деления, полученных на реакторе ЛИПАНа, дало возможность спроектировать радиохимический завод для выделения плутония – все эти грандиозные сооружения начинали работать одно за другим», – пишет академик Александров.
Так что «Борода» поделился со Славским (а значит, имел разрешение на это) и радостью запуска экспериментального реактора, и наработкой первого плутония. Ранее именно Курчатов убедил вышестоящее начальство в необходимости вводить Славского в курс дела «по полной», прозорливо разглядев в нем крупного руководителя нарождающейся промышленности.
Очевидно, что с этой оценкой Игоря Васильевича согласился и Борис Львович, а чуть погодя и Авраамий Павлович с Лаврентием Павловичем.
Так Ефим Павлович («Над нами три Палыча», – шутили позже атомщики) оказался «посвященным», но жить ему от этого стало отнюдь нет легче! По «внешней» легенде он оставался металлургом, занимавшимся проблемами добычи и обработки цветных металлов. Продолжал принимать чистый графит с Московского электродного завода в Лефортове уже в качестве заказчика, а не изготовителя. И старательно вникал с помощью Курчатова и книг, которые тот советовал, в то непростое дело, которым ему предстояло заниматься. Важно было понять хотя бы схематично, что следует за чем и «что из чего вытекает».
Проходить полный курс ядерной физики времени не было, но никто и не ждал от него понимания нюансов деления ядра и чтения математических формул, описывающих этот процесс. В бывшем директоре крупных промышленных предприятий видели прежде всего мастера нестандартных решений в условиях цейтнота, крутого начальника, умевшего «запрягать», и универсального инженера, способного быстро соображать в самых разных областях. Ну и «таинственного покровителя» не стоит забывать…
Платить за «атомное посвящение» приходилось своеобразной отраслевой «схимой». Рассказывать о своей нынешней работе он не мог даже самому близкому человеку – жене. Не говоря уже о каких-то друзьях или бывших сослуживцах, не входящих в ближайший круг Курчатова. Об этом его предупредили и Ванников, и сам Курчатов. Благо Евгения Андреевна, будучи умной и скромной женщиной, ни о чем не расспрашивала. И делала вид, что не удивлялась тому, что по телефону он начал говорить иногда какими-то странными междометиями и явно условными словами, что увлекся чтением книг по физике, а некоторые бумаги стал запирать в сейф.
