Им удалось в тот год лишь дважды выбраться в Большой театр, один раз – с супругами Курчатовыми. Давали балет Сергея Прокофьева «Ромео и Джульетта» с несравненными Галиной Улановой и Константином Сергеевым. Игорь Васильевич по дороге в машине шутил, что больше любит оперу, «где поют, а не скачут», приводил слышанный им уже где-то злой сарказм «Нет повести печальнее на свете, чем музыка Прокофьева в балете». Но, кажется, был тоже впечатлен вместе с женой Мариной Дмитриевной и обоими Славскими завораживающим действом.
По дороге обратно Ефим Павлович через автомобильное стекло задумчиво смотрел на Москву. Столица почти очистилась от следов недавней войны. По нарядным улицам гуляла молодежь, в парках играли оркестры – девушки танцевали с офицерами, ездили поливальные машины, троллейбусы и автомобили. Везде что-то строили, восстанавливали. Москва была и похожа, и не похожа на предвоенную, которую он застал – меньше было наивной бравурности плакатов, во всем чувствовался пережитый смертный опыт пяти лет страшной войны. То и дело ковыляли на костылях инвалиды, громыхали подшипники тачек, на которых передвигались по мостовым безногие. Большинство прохожих были бедно одеты, отнюдь не выглядели сытыми. Но глаза многих людей светились надеждой – на будущую счастливую жизнь…
Курчатов еще весной сорок шестого под большим секретом (советские газеты об этом молчали, но Берия счел не лишним ознакомить высший эшелон участников Атомного проекта) показал Славскому сделанные нашими разведчиками фотографии последствий бомбардировки Хиросимы и Нагасаки. На них были страшные картины тотального разрушения; тени на стене, только и оставшиеся от живых людей.
Ефим Павлович невольно примерял эти чудовищные образы к Москве и внутренне содрогался: надо любой ценой успеть сделать свою бомбу. И не одну – чтобы там в Вашингтоне навсегда заткнулись, оставив даже думки о ядерном нападении! Он, кавалерист и металлург, волею судеб вновь оказался на переднем крае. И не имеет права ударить лицом в грязь…
Мысли его плавно перекинулись на родную Макеевку, где он не был уже четверть века. Чувство вины, как всегда, кольнуло под ложечку: мать вот жива – шлет ему большие письма, а он лишь короткие записки и периодически материальную помощь… Недавно умер брат, а другой погиб на войне, сестра с мужем где-то на Дальнем Востоке. Макеевка с трудом восстанавливается после боев – голодно и бесприютно там сейчас. Заехать бы хоть на пару деньков! Да, где там – с его нынешним статусом свободные передвижения по стране «заборонены».
Славский тяжело вздохнул и взглянул на жену. Та, как всегда, сердцем поняв состояние мужа, молча пожала его большую руку. «Борода», сидевший рядом с шофером, искоса наблюдая эту сценку через зеркальце заднего вида, озорно улыбнулся, но тотчас нахмурился, нетерпеливо забарабанив пальцами по ручке двери трофейного «опеля».
Редкие дни и часы семейного отдыха Славских сокращались до минут. Евгения Андреевна интуитивно чувствовала и по отрывкам фраз мужа понимала, что ему вскоре предстоит некое сложное и ответственное задание по новой работе. И будет оно отнюдь не в Москве. Сам Ефим Павлович тоже это понимал, безошибочно угадывая, что вскоре пошлют его вновь на Урал. Только несколько южнее, чем в войну. Славского ждал новый – «атомный фронт».
«Фронтов», как и в Великую Отечественную, в Атомном проекте было несколько. На одном – «урановом» – в Средней Азии и по всей стране, куда добирались геологи, действия шли уже несколько лет. Научная и технологическая битвы кипели в институтах, лабораториях, на предприятиях в разных точках страны. «Учебное сражение» развернулось в вузах, срочно создававших новые и расширяя старые кафедры, под экстренный набор будущих математиков, физиков и химиков.
Возникли и «фронты» с четкой географической привязкой к новым секретным «атомным городам». И если в монастырском Сарове после того, как там разместилось КБ-11, ставшем «Базой-112» (Горьким-130, Кремлёвом, Арзамасом-16) – битва шла в основном научно-техническая – инфраструктура худо-бедно существовала. – то при создании другого главного секретного города атомной промышленности – «Базы-10» (он же Челябинск-40, Челябинск-65 и Озёрск) – пришлось «сражаться» ещё и с суровой природой, создавая в уральской тайге всю инфраструктуру практически с нуля.
Все другие «атомные города», включая близкий к Озёрску Снежинск и «дублирующий» Красноярск-26, который выстроили в недрах скалы, сооружались тоже «по-фронтовому» ударно, но все же не столь фантастическим трудом и напряжением. Никто точно не знал, сколько у страны времени до того, как на Потомаке решат, что у них уже достаточно сил и смелости, чтобы обрушить на Советский Союз ядерный удар.
