Можно, конечно, поставить провокационный вопрос: если бы все работники знали, какие дозы они получают и что это значит, успели бы на «Базе-10» получить «королёк», а затем полусферы плутония в столь короткий срок? Думается, что исходя из самосознания людей той эпохи и самого «материала», из которого они были «сделаны», ответ будет – «да». Один страх перед наказанием, перед ГУЛАГом за промедление и ошибку (хотя отрицать его глупо) не произвел бы ни советского «атомного чуда», ни советского «космического чуда», поразивших наших противников на Западе и воодушевивших наших друзей во всем мире.
Это был высочайший подъем духа нашего народа, только что выигравшего страшную битву с нацизмом. Да, свершилось это при поддержке данных разведки, с помощью немецких специалистов, со страхом посадки за спиной, благодаря подневольному труду сотен тысяч заключенных. Но также и с неимоверным горением, самоотверженностью, интеллектуальным натиском, без которых все перечисленное выше было бы бесполезно.
Академик Анатолий Александров заявил в 1980 году: «Теперь можно открыто и прямо сказать, что значительная доля трудностей, пережитых нашим народом в первые послевоенные годы, была связана с необходимостью мобилизовать огромные людские и материальные ресурсы, чтобы сделать все возможное для успешного завершения в самые сжатые сроки научных исследований и технических проектов для производства ядерного оружия» [127].
На первом этапе Атомного проекта (1945–1952 годы) капвложения в строительство и оборудование «атомных» предприятий и их инфраструктуры составили 23,9 млрд рублей. В один только комбинат № 817 к середине 1953 года вложили 4,6 млрд рублей.
Для понимания порядка суммы: весь госбюджет СССР в 1949 году был выполнен по доходам в сумме 437,0 млрд рублей, а по расходам – 412,3 млрд рублей. А в 1946‐м эти цифры составляли соответственно: 190,9 и 307,5 млрд рублей. При этом расходы Министерства обороны в том же 1953‐м достигали 124,2 млрд рублей, что составляло 31,2 % от всего союзного бюджета. Но на атомный проект приходились затраты в 13,92 млрд – 3,5 % от бюджета. И это самый большой процент с 1945 до 1955 года. То есть если «оборонка» в целом «съедала» треть или около того годового народного бюджета, то атомщики обходились стране гораздо дешевле. Но в целом, безусловно, оборонную мощь СССР, в основе которой был ракетно-ядерный щит приходилось выстраивать на фоне недоедания всего народа, а местами – так и просто голодухи, отчасти на деньги внутренних займов у населения в виде гособлигаций. Эту ситуацию хорошо представляли себе руководители Атомного проекта из Спецкомитета и ПГУ – те же Курчатов и Славский. Догадывались о ней и рядовые труженики «Базы-10». Поэтому, помня о том, какой ценой весь советский народ «финансирует» их дело и какова цена ошибок, выкладывались по полной – и сверх того.
Темпы работ на комбинате, с учетом абсолютной новизны дела, были действительно беспримерны. Первая партия облученных урановых блочков поступила на завод «Б» в конце декабря сорок восьмого. В январе 1949 года удалось получить трехвалентный плутоний в водном растворе. А уже 28 февраля того же года на завод «В» ушла первая партия концентрата плутония. Там предстояло методом аффинажа (тонкой химической очистки) довести его до чистоты миллионных долей (!) примесей, освоить технологию превращения плутония, собственно, в металл, который можно обрабатывать, а затем изготовить идеальные полусферы для ядерного заряда.
Руководил отработкой технологии аффинажа плутония академик Илья Черняев. Поскольку плутониевый концентрат с завода «Б» принимали в стаканы из платины, а потом в них же вели дальнейшие «превращения», Черняев в шутку называл это время «стаканным периодом работы химического цеха».
Шутка была меткой. Сам объект «В» (впоследствии – завод № 20) в то время трудно было назвать «заводом». Приказом ПГУ от 3 марта 1948 года в трех одноэтажных зданиях складов возле станции Тактыш, где перед этим хранились снаряды ВМФ, был организован опытно-промышленный цех завода под номером 9. Фактически это была большая лаборатория, настоящий же промышленный цех был сдан лишь в августе 1949‐го, уже после того, как первая наша атомная бомба взорвалась под Семипалатинском.
Тончайшие работы вели в деревянных вытяжных шкафах. Но если внешне опытно-промышленный завод выглядел неприглядным бараком, то внутри стены и потолки были «вылизаны» до зеркальной гладкости, чтобы там не за что было «зацепиться» никакой пыли. «Чтобы было как в бывших купеческих особняках в Москве», – поставил задачу академик А.А. Бочвар, по воспоминанию начальника УКСа Анатолия Мухина.
