Пробираться через саму протоку пришлось с помощью рук, цепляясь за камыш, зато недолго: уже через несколько минут они выплыли в небольшое, заросшее высоченным рогозом, осокой и кувшинками озерцо. По всей его площади белыми кострами на солнце вспыхивали красивые купавы — водяные лилии.
— Теперь замри, — отец осторожно сложил весла. — Смотри внимательно в воду у берега.
Вода в этом озере была совсем прозрачной, может быть, потому, что озеро было со всех сторон закрыто от ветров и буря никогда не взмучивала его воды, а может быть, от бесчисленных донных родников. Ромка догадался, что надо смотреть прямо в глубь воды, тогда дно и его таинственные обитатели становились видными как через сильную лупу — до мельчайших подробностей. У берега солнце не дробилось на воде, не слепило глаза, но достаточно хорошо освещало глубину до самого дна.
Ждать пришлось долго. Нельзя было разговаривать, шевелиться, резко взмахивать руками, а, как назло, на этом озере даже днем комары лютовали без стеснения.
В воде, над самым дном, мелькнула тень. Она, показалось, мелькнула так близко от глаз, что Ромка отшатнулся.
— Что это?
— Смотри лучше. Да не дергайся ты!
Тень опять промчалась в глубину озера, длинная, быстрая, как маленькая торпеда. Вот она побежала по дну, остановилась, припала к большой ракушке, на миг замерла, и Ромка успел разглядеть неведомого зверька с удлиненным подвижным носом и голым хвостом.
— Вот он! Вижу, вижу!
Зверек метнулся к берегу.
— Эх ты, спугнул. Ну, все равно жди.
Отец переменил положение, согнал со щеки комара. Но глядел он теперь не в воду, а на прибрежные заросли. И вот через довольно долгий промежуток времени в зарослях рогоза, у самых корней, что-то зашевелилось, раздался писк и затем негромкое: «Ткрр-рр-ткррр!»
Весь зверек оказался на виду: длиной сантиметров двадцать, серовато-бурый, с блестящей шерстью и длинным, плоским с боков хвостом в чешуйках. Он с первого взгляда напоминал крысу, и Ромку передернуло от омерзения.
— Тьфу, какой противный!
Легкое движение воздуха донесло до Ромки необычайно приятный запах:
— Чуешь? — еле слышно прошептал отец. — Это от зверька.
— От этой крысы? Еще чего!
— Да не крыса это, а выхухоль. Понял? У нее внизу, у начала хвоста, железки есть, они и выделяют запах мускуса. Принюхайся-ка.
Это несколько примирило Ромку со зверьком. Пока выхухоль что-то смешно жевала у корней рогоза, он заметил, что голова у нее, по сравнению с телом, большая и круглая, но сплюснутая сверху вниз, а вот глазки совсем крохотные, подслеповатые — видать, не очень-то зоркий это зверек, потому и не боится наблюдателей в лодке, если они сидят тихо.
Съев что-то для нее очень аппетитное, выхухоль поднялась на задних лапках, вытянулась вверх, чуть изогнувшись назад, и смешно повела носом-хоботком влево-вправо. Лапы у нее оказались перепончатыми — вот отчего она так быстро плавает.
— Смотри, пап, она же гимнастику делает!
Забывшись, Ромка произнес это слишком громко. Выхухоль мгновенно припала к траве, и вот уже ее как будто и не было перед глазами, только в воде, у самого берега, опять мелькнула и тут же исчезла стремительная тень.
Отец засмеялся и в полный голос сказал:
— Теперь уж все, больше не покажется. Редкостный зверек, а знаешь, ему ведь тридцать миллионов лет жизни на земле. Он только в России водится, да и то не везде. К нам сюда завезли из Хоперского заповедника лет десять назад, и вот расплодился, гляди. Шкурка ее на международных аукционах — на вес золота, прямо из рук рвут.
Не трогая весел, отец закурил. Синие струйки дыма потянулись от его рта к стене рогоза, в протоку и там закручивались вокруг стеблей.
— А чем она питается? — спросил Ромка. — Я видел, она на дне к ракушке подходила.
— А так и есть, это ее любимая еда. На такой случай у нее и нос хоботком вытянут, чтобы моллюсков высасывать. А вообще она ест все и не брезгует. Прудовиков, улиток-катушек, пиявок, водяных насекомых и их личинки. Растения тоже. Рыбкой балуется, но редко. Зато самое лакомство для нее — это головастики да лягушачья икра. Страсть как уважает.
— Ну, лягушачью икру не жалко, пусть ест, а вот рыбу зря. Самим людям надо.
— Во-первых, выхухоль дороже всякой рыбы, а во-вторых, рыбоводству она никак не вредит. Наоборот, рыбаки для нее — прямая гибель. От человека выхухоль страдает больше всего. Она попадается в сети, крылены, в жаки и другие снасти и запутывается в них. А ведь ей надо каждые пять-десять минут воздухом подышать. Ну и задыхается. А тут еще находятся браконьеры проклятые… Нет, Ромка, нельзя давать им спуску, никак нельзя!
Как и всегда, упоминание о браконьерах испортило у отца настроение. Он схватил весла и резко погрузил их в воду. Лодка пошла вразрез мелким барашкам на волнах: поднялся ветерок.
