Эгипет. Том 2 полностью

Продолжай. Iter in antiquam silvam, stabula alta ferarum^[148]. И они пошли дальше в первобытный лес, где в глубокой тьме таится логово зверя. Как далеко они прошли? Только полдороги: потом, конечно, они повернули, хотя он по крайней мере об этом не знал. Он рассказал о том, как обрезал ее волосы, как глубоко это волновало ее, еще одна прядь перепутанной проволоки; как был способен подчинить ее себе просто показав ей ножницы (territio realis^[149]) и взяв ее волосы в горсть, мягко, но твердо, и она не отказывалась. И от других вещей.

— Правильно ли я поняла, — сказала Харита, сведя черные брови. — У тебя была женщина, которая любила такое. Нуждалась в нем. Отчаянно хотела его, но не могла сказать об этом. И ты делал с ней что-то такое, чтобы она не могла убежать, связывал ее по-настоящему, и потом делал с ней то, что она хотела, чтобы с ней сделали. То, в чем она нуждалась. И когда она говорила: «Нет-нет, пожалуйста не надо», ты не слушал.

Пирс кивнул.

— Ты догадался, чего она хочет, и дал это ей. Не спросив ее. Даже без ее согласия. Которое она бы не дала.

Он опять кивнул.

— Да. Боже. Никто не может просить больше, Пирс. Разве это не любовь? Делать такое для кого-нибудь? Разве мы не это имеем в виду?

Неужели ее глаза поглядели на него так нежно? Он отвернулся, чувствуя, как что-то большое поднялось в груди, как будто из нее хотело вырваться раненое сердце; он зажал рукой рот, чтобы не дать ему выскочить. Прошло не больше месяца с тех пор, как он окончательно порвал с Роз. Недавно, совсем недавно. Настоящая любовь: если она и существует, знает ли о ней Харита, или такие, как она? Может быть, только она одна.

— И где она сейчас? — тихо спросила Харита. — Вы все еще?..

— Нет. Нет-нет. Она ушла.

— Ушла? Вроде как исчезла?

— Уехала в Перу. — Он порылся в карманах пальто, но ничего не нашел. — Последнее, что я слышал.

— Перу.

— Она стала христианкой, — сказал Пирс. — Кем-то вроде христианки. На самом деле попала в секту.

— Перуанская секта?

— У них там какое-то отделение, — сказал он. — Миссия.

— Типа обращают людей?

— Несут им послание. Слово. Это крошечная группка, которая стремится стать интернационалом. «Пауэрхаус интернешнл».

— Что еще за хаза?

— Пауэрхаус. Так они называют библию. — Даже говорить о них, использовать судьбоносные слова, которыми пользовались они, казалось ему гадким: все равно что касаться мертвой плоти или быть оплеванным чужаками. Почему? И когда это кончится?

Харита изумленно тряхнула головой.

— Но, если она обратилась в их веру, ей прошлось покончить со всем этим, а? Ну, тем, чем вы занимались. Ты и она.

— Да, — сказал он. — Но не сразу.

— Не сразу? — сказала она. — Нет? — Она захохотала, как будто только что подтвердилась некая простая правда о человечестве, женщинах или о жизни на земле. — Вот-вот! И как все кончилось? Между вами?

— Ну, ее вера, — сказал он. — Так называемая. Очень скоро это стало невыносимо.

— На самом деле?

— На самом деле. — «Невыносимо» — подходящее слово, он больше не мог нести, поддерживать ее, потому что для нашей поддержки должна быть причина, а если причины нет, мы перестаем поддерживать, даем упасть, уходим, каждый так делает, бросает таких людей; он так и сделал, и ему осталось только принять то, что он сделал. Невыносимо. — Бог, — сказал он. — Старый Ничейпапаша^[150]. Парень в небе. Сама подумай.

— Эй, — сказала она. — Ты же знаешь, я верю в бога.

— Ты?

— Конечно. Не гляди на меня так удивленно. Без него я бы никогда не прошла через то, через что прошла. Никогда. Я бы не прошла. — Она захихикала над собой, над выражением его лица. — Ну, то есть, я не хожу типа в церковь; ты же знаешь, я не очень-то хорошая. Но все-таки. Да. Никогда бы не выжила. Без него. А кто может?

Одно мгновение, долгое мгновение он знал, на что это похоже: основа бытия становится твоим другом и помощником, сила ниоткуда вливается в твое сердце, не пытаясь судить, ничего не спрашивая, давая все, что тебе нужно, последнее средство. На мгновение так и было: ничего не менялось, оставалось таким же и в то же время другим. Потом оно ушло.

Он встал. В окно лился зимний лимонный свет, и Пирс подумал, что знает, почему она не зажигает свет — у нее нет электричества и денег, чтобы оплатить счета. Он не стал снимать пальто.

— Ладно, — сказал он.

— Пирс, — тихо сказала она. — Не уходи.