Пышнотелая директор в честь последнего рабочего дня в этом году одела всё крайне блестящее, даже восьмиметровая ёлка на втором этаже с переливчатыми гирляндами множества огоньков и мишуры уступала ей в праздничной нарядности. И расшитое серебристыми блёстками платье, и золотые туфли, и перламутровый лак на ногтях, и даже искрящийся налёт на чёрных волосах говорили о торжественности момента. Весь коллектив терпеливо выслушивал разглагольствования культурного лидера о тех достижениях и показателях, которых они достигли за этот год. И все, конечно, ждали, когда она закончит свои пустые рассусоливания и начнёт раздавать премию в конвертах и подарки в пакетах. Это была многолетняя традиция получать в канун нового года деньги наличными. Эти деньги заработал коллектив корпоративами и утренниками. Часть начальница раздавала сотрудникам, а большую долю с удовольствием запихивала себе в карман. Никто её не контролировал, а народ и тем более. Все были рады был получить хоть какие-то копеечки к празднику, потому что зарплата придёт только после длинных выходных, где-то в середине января. А долгими, зимними вечерами, сидя у телевизора всякий желал выпить рюмочку– другую да и закусить не квашеной капустой, а как минимум салатом оливье, а может даже заливным из свиного языка.
Большая часть коллектива и не только мужская была уже в состоянии оживления и веселья, и от этого в душном кабинете витал лёгкий алкогольный запах. Подруга Женька находилась в числе счастливого большинства, что-то болтала, выпытывала, кто и какие салаты хочет готовить на стол. Клавдия усмехнулась:
«Кто празднику рад, тот накануне пьян»!
И вспомнила, как год назад они с ней на пару так радостно и весело готовились к встрече Нового года, что хватило сил только сварить яйца и открыть баночку икры. Они кое-как, чуть тёпленькие дотянули до двенадцати часов, открыли бутылку шампанского, выпили по бокалу и упали без чувств на диван, как только прозвучал последний удар курантов. Благо у Василия имелась гора шоколадных конфет, мандаринов, яблок, мультики по телевизору и всякие игрушки на компьютере, и он не затаил обиды на мать за испорченный праздник. И мало того похмельным утром отпоил их чаем с лимоном, потом, как буравчик, втиснулся между ними под одеяло и взял обещание, что позднее, как только уйдёт боль из башки, они отправятся предаваться развлечениям на ледяные горки. Так они лежали втроём, щекотали Ваську, хохотали над анекдотами, а потом оделись потеплее и долго катались на горках пока совсем не замёрзли и не проголодались.
От воспоминаний слёзы подступили совсем близко, в это время зазвонил телефон и Клавдия с облегчением выскочила из кабинета. Через пелену она никак не могла разглядеть цифры, потом вытерла глаза, вздохнула несколько раз и включила мобильник. По номеру она поняла кто ей звонил и, прикрыв ладонью рот, тихо ответила. Совсем не хотелось, чтобы кто-то услышал этот разговор и разглядел её слёзы.
Пётр видел, что Клава вышла из Дворца культуры сама не своя– шубка расстёгнута, шарф развивается на ветру, ни перчаток, ни шапки. Он выскочил, открыл дверь автомобиля, чтобы она быстрей согрелась в тёплом салоне. Спрашивать не стал, решил– сама расскажет, как только успокоится. Поехали по магазинам, закупить всякой еды, алкоголя, деликатесов, фруктов к новогоднему столу. Дома Клава, сославшись на недомогание и сказав, что приляжет буквально на часик, ушла в Васькину комнату. Пётр убедил её, что справится по хозяйству сам, решил накрыть стол, так как делала его мама – с фужерами, мандаринами, со множеством свечей, хрустальными салатниками, вилками и ножами из спрятанного в шкафу мельхиора. По телевизору передавали праздничный концерт, и он в коротком фартуке носился пританцовывая по квартире в такт музыке, то вытаскивая из тумбочек красивые блюда для рыбы и мяса, то лез на стул, развешивая на люстрах серпантин, то зажигая свечи в канделябрах с виньетками, которые нашёл на антресолях в шкафу.