На этот раз мишенью Спитцера стал человек по имени Дик Грассо. Большинству нью–йоркцев это имя ничего не говорило до событий 9 / 1170. На экранах телевизоров всей страны он появился 17 сентября, когда символическим ударом гонга оповестил мир о возобновлении работы Фондовой биржы, коммуникации которой пострадали после падения Близнецов.
Грассо был одним из многих финансистов, начавших карьеру и состояние с нуля.
Пройдя путь от простого клерка до главы совета директоров Фондовой биржи, он готовился к тихому уходу на заслуженный покой, обеспеченный многомиллионным состоянием. Вполне возможно, что его проводы на пенсию так бы и остались незамеченными, если бы не сумма выходного пособия, вызвавшая приступ ярости у Элиота Спитцера. К слову сказать, он стал подвержен этим приступам, проявлявшимся все чаще не только на работе, но и дома.
– Ничего себе, подарки! Сто девяносто миллионов долларов! Да за что, черт побери? – кричал Спитцер в своем кабинете на притихших помощников. – Насколько я знаю, биржа – организация некоммерческая, а Грассо и без того миллиардер. И потом, кто это ему так щедро отвалил напоследок?
Кен Лангон. Бывший глава совета директоров Фондовой биржи. Член комитета по вознаграждениям.
– Да, это я предложил Дику сто девяносто миллионов долларов и считаю, что он заслужил каждый бакс из этой суммы. Совет директоров поддержал меня единогласно.
Скорее всего, Лангон поспешил с таким заявлением, не подозревая, насколько может измениться мнение директоров после поднятой Спитцером шумихи в прессе. Как выяснилось позднее, кое–кто из них просто перепутал количество нулей в сумме предназначенной для уплаты Грассо. Во всяком случае, ни о каком единогласии говорить уже не приходилось. Более того, они решили, что Дику будет лучше всего оставить свой пост, не дожидаясь пенсии. Может, кто другой на этом бы и остановился, но только не Спитцер. Он начал процесс против Грассо за конфескацию значительной части его выходного пособия.
– Ну, а что будем делать с Лангоном? – довольно наивно спросил кто–то генерального прокурора.
– Как что? – удивился тот. – Мы его уроем…
Тут уже задрожали большие, как кувалды кулаки Лангона. За что же такое отношение? Сын водопроводчика и буфетчицы, он трудился всю жизнь, честно заработав каждый доллар своего немалого состояния.
– Не волнуйся, Кен, всех ему не урыть. Как бы он сам не закопался, – успокоил Лангона его адвокат, – Давай лучше подумаем, как ему в этом помочь…
Для начала Лангон профинансировал предвыборную кампанию оппонента Спитцера на пост губернатора Нью–Йорка. Первый раз за много лет вложение денег не принесло ему желаемых результатов, его кандидат с треском проиграл. Следующий шаг напрашивался сам собой: переговоры с Гринбергом. Старики хорошо знали не только бизнес, но и жизнь. Кто безгрешен в этом мире? Да никто… Было решено нанять частных детективов присматривать за Спитцером. И пока Сильда с дочками знакомилась с резиденцией губернатора в Олбани71 и принимала поздравления с победой на выборах, детективы приступили к слежке за отцом семейства.
Нельзя сказать, что Сильду не тревожило растущее число врагов ее мужа. Занимаясь благотворительностью много лет, она знала, что и Лангон, и Гринберг, и Грассо были известными филантропами, перечислявшими огромные суммы в фонды различных организаций. Эти люди были известны и влиятельны. Так ли уж благоразумно портить с ними отношения? Но предвыборная гонка подхватила ее и унесла вслед за Элиотом. Времени на серьезные разговоры совсем не хватало, да ей и не хотелось осложнять отношения с мужем, который становился все более нетерпимым к малейшим возражениям.
Окружение Спитцера встретило его победу с ликованием. В команду нового губернатора пришли люди, проработавшие с ним много лет в офисе на Бродвее. Для них он был сродни древнегреческим героям, кем–то вроде Геракла, расчищающего Авгиевы конюшни Уолл–стрит.
Следующими должны были стать конюшни Олбани, а потом и Вашингтона. Ни больше и ни меньше.
