Вот так всегда: на самом интересном месте Эта влезет и все испортит, я ведь потом не вспомню, на чем остановилась. Разворачивает меня на спину, пытается усадить. Мучается, бедная, вена на шее набухла. Усадила. Не думаю, что я тяжелая. Ноги – спички, просто неподвижная, как куль. Одной рукой, правда, пошевелить могу. А толку? Так, что там у тебя? Борщик, говоришь. Ложечка аккуратно просовывается в мой рот. Борщик–борщик, я тебя съем. Почему так устроено: жить неохота, а есть все равно хочется? Или вот еще вспомнила, как все странно обернулось. Когда он у меня только поселился, ему нравилось меня кормить. Прямо как в эротическом фильме. Клубнику рыночную к моим губам протянет и говорит: «У тебя такое прекрасное начало желудочно–кишечного тракта». Типа ешь, а я посмотрю, как ты жуешь. Комплимент такой. Он и сейчас меня с ложечки кормит, но редко. Жалко, не спросить, как ему нравится окончание этого моего тракта. Ему теперь с ним часто приходится иметь дело… Да не бойся ты, я так смеюсь. Испугалась, что я подавлюсь. Тебе же лучше, дура. Скорее сдохну.
Теперь мне видна комната. За окном день. Кажется, там пасмурно. Кота тоже покормили. Он, довольный, развалился посреди комнаты. Наискосок – пианино. Дочкино. Абсолютный слух. Все слышала и все знала: папа гуляет, мама пьет. Сбежала при первой же возможности. Мать парализованная лежит, так и что? Разве я упрекаю? Почему ей всегда казалось, что упрекаю? Сейчас не помню почему. Дочку–то он любит. Я не знаю про всех других детей, но нашу точно любит. Она умная, а я – нет. Какой–то там менеджер в какой–то там фирме где–то там. А я кто? Овощ, корнеплод. Корни в матрасе. Плоды в памперсе. Занавеска шевелится. Теперь вот Эта в моих тапках ходит, с пианино пыль вытирает. Я не понимаю, у нее что, своих тапок нет или они меня так мучают? Надо подумать. Сейчас не могу. Голова болит. Подумаю потом. За окном дождь пошел. Дождь пошел, а я все лежу и лежу. Уже не встану. Звездочки кружатся, вспыхивают.
