Мозг разрывается. Врачи говорят, это от давления. Череп-но–мозгового. Мне бы поспать сейчас, да звездочки замучают. Надо бы Эту в моих тапках позвать как–то.
Во, шаркает. Сейчас таблетку даст. Люстра закружилась–закружилась.
Моя мама, женщина простая и малообразованная, говорила: «Че–то мужик твой все где–то пропадает, домой поздно приходит. Ты смотри за ним, как бы плакать не пришлось». А я ей – да знаю я его дела. У него жена – Конституция, причем демократическая. А сама думаю, ну куда ему с его способностями. Дура самоуверенная. Забыла про Дон Жуана. А ведь приметы были. У нас на кухонном столе картонка валялась с надписью «Я сегодня приду поздно». А под надписью Он только числа новые подставлял. Потом на картонке уже места не осталось, мама умерла, дочка подросла, а я с сухого перешла на крепкие напитки.
Вот и сижу я как–то на кухне. Звонок в дверь, а там женщина стоит. Симпатичная. Я обрадовалась ей, как родной. Может, думаю, будет с кем выпить. Она сначала отказывалась, а потом согласилась. Выпили водочки. Я уже заначку с антресолей полезла доставать, а Даша, женщина эта, мне и говорит: передайте, пожалуйста, вашему мужу, что я решила на алименты подавать. Мне дочку одной не поднять. Опаньки! А сколько же вашей дочке лет? Скоро два годика. Нифигасе! Конечно, передам. Да как же он вам ее закапал? Она на меня как на сумасшедшую посмотрела. Ну извините, говорю. Понимаю. Это интимное. Я ему, конечно, передала. И еще кое–что сказала. А он мне: «Ты мне не судья». А я – правильно, я тебе прокурор. Короче, с деньгами и с Дашей он там как–то сам разбирался. У нас к тому времени уже телефон поставили. И, помню, начались звонки. Трубку сниму – молчание. Я говорю – Даша? Заходи и ребенка приводи. Выпьем, хоть поговорить с кем будет. Без ответа. Что–то меня это молчание стало беспокоить. Танька говорит – еще одна. Наверное, влюблена в него. А я говорю: го–о–о–споди!
Потом, помню, у нас совсем разладилось. Потыкается–потыкается – и никак. Пробовать даже перестали. Он мне как–то сгоряча и говорит: ты бы поучилась отдаваться у Даши, что ли. Во как! Выходит, это я виновата. Не я с ним мучаюсь, а он со мной. И вообще, говорит, почему наша дочка ходит засранная? Ты за ней не следишь. Или это он не тогда сказал? Не помню. Дочка, кажется, к тому времени уже школу заканчивала. Или закончила?
Своего тела я не чувствую, но иногда мне кажется, что оно в невесомости как бы выплывает из комнаты. И в этой невесомости я, в своем этом теле, может, даже и счастлива. Однажды мне мама привиделась. Она мимо меня медленно пролетела и рукой помахала. Думаю, это к тому, что я скоро умру. Мы что же, тогда вместе с ней летать будем? Эта мысль меня утешает. Но зачем Он и Эта в моих тапках поднимают мне веки, заглядывают в глаза, обкладывают подушками, дают какие–то лекарства, а умереть не дают?
