Птицы моего детства – грачи. Они гнездились на верхних ветках старых кленов напротив окон наших двух комнаток. Возможно, святой Франциск и смог бы различить в их неумолчном хриплом хоре песню, славящую Господа, мне же этот нескончаемый крик напоминал скандал на коммунальной кухне, затихающий с приходом ночи и разгорающийся с новой силой с наступл ением утра.
Зимой к нам наведывались юркие синички. Орудуя клювиками, они расковыривали заледеневшие свертки с мясом, вывешенные за окна в авоськах. Еще были воробьиные стайки, совершающие мгновенные налеты на места доступной поживы. Я любила наблюдать за тем, как они проворно воруют лакомые крошки у неповоротливых голубей.
Названий птиц моей старости я не знаю. В предрассветной темноте начинают они свою радостную песню. Я слушаю их пение, вдыхая холодный воздух из открытого окна. Время от времени ветер приносит тяжелый запах горелой резины. Это семейство скунсов навещает куст под моим окном. Когда–то он, покачивая ветками, переговаривался с растеньицем, стоявшим на подоконнике. Но растеньице засохло, и куст остался в одиночестве. Это нисколько не мешает ему покрываться нежными розовыми цветами каждой весной. Название куста мне неизвестно. Зато на ум с легкостью приходят слова из детства: акация и барбарис. Еще были мамины духи «Белая сирень». Кажется, их запах не имел никакого отношения к надписи на коробочке, в атласном углублении которой хранился небольшой флакон. Когда флакон опустел, коробочка перешла в мое владение. Разноцветные стеклышки и бусинки копились там до тех пор, пока не затерялись в комоде памяти. За словом полезешь – и что там найдешь?
Капризы. Большой и Малый. Места моих одиноких прогулок и первых свиданий. Китайская беседка на вершине каменистой насыпи в удивительной дисгармонии с любимой кленовой аллеей.
Здесь, где я живу сейчас, тоже есть названия, вызывающие улыбку: Парамус… Секокус… и… дождик с утра.
За словечком Парамус спрятался примус, но он считался взрывоопасным, и мы с ним не имели никаких дел, а вот с керосинкой управлялись с легкостью, как и все наши соседи по длинному сводчатому коридору. На керосинках жарили картошку и варили щи. Фитили могли коптить, оставляя черные следы на боках чайников и кастрюль. Кто сейчас может понять, о чем я говорю? Только те, кто помнит эти допотопные агрегаты. Обгоревшую бахрому срезали ножницами и обновленный фитиль опускали в емкость, наполненную керосином. За керосином ходили в скобяную лавку Гостиного двора.
Это было царство сладковатого запаха. Маленький бассейн, обитый листами железа, вделанный в прилавок, где переливалась перламутром пахучая жидкость. Черпак или просто алюминиевая кружка на длинной ручке. Я вынимаю пробку из небольшого бака. На ладони остается чуть жирноватый след. Воронка. Продавец вытягивает ее из металлического стакана. Удивительное изобретение: длинная узкая шея, у венчанная юбкой солнце–клеш. Быстрое привычное движение – шея вставляется в кружочек отверстия на маковке бака. Зачерпывание. Всплеск. Волны одуряющего запаха.
Путь домой с тяжелым баком в руке казался долгим: мимо двух школ, каких–то гаражей и типографии с цифрами 1817 на фасаде. Наконец поворот в наш переулок. Теперь мимо сада, а вернее, небольшого парка, где в глубине сидит бронзовый юноша, подперев рукой склоненную голову. Адрес, которого уже нет: улица Васенко, дом 1/2. До сих пор не знаю, кем был этот Васенко, может, просто Васенькой. Главное испытание впереди. Винтовая лестница. Где–то я читала, что винтовая лестница должна как бы висеть в воздухе. Только не эта. Эта – спираль с широкими каменными ступенями. Иногда мне не хватало шага, чтобы перебраться на следующую ступень. Перил не было. Вместо них – неструганные доски, бог знает как и куда вбитые. Лестничный проем настолько широк, что в него, взявшись за руки, мог бы спрыгнуть взвод десантников–парашютис тов. Жмусь к стене, бак стукается о каждую ступень. Керосин давно был бы пролит, если бы не плотная крышка. До второго этажа почти темно. Свет льется сверху, из всегда распахнутого окна на площадке последнего, четвертого этажа. На его низкий подоконник можно встать и, держась за невысокую решетку, осторожно выглянуть наружу. Вот он, Париж с высоты птичьего полета. Александрия моего детства. Царское село. Справа – кроны двухсотлетних лип, внизу – прямая серебристая лента канала, а если справиться с легкой дрожью и высунуться из окна чуть подальше – гранитная лестница, ведущая ко дворцу, только–только ожившему, покрытому свежей лазурной краской между коричневых тел атлантов. Слева все проще: водонапорная башня и пейзаж захолустья.
