Аркадий. Чудный. Стал к нам приходить. В шахматы с Руссо играл, о чем–то спорил. Вроде подружились. А потом через какое–то время подсел ко мне на диван, руки мои в свои взял и говорит: уходи ты от него. Сопьешься с ним до смерти, и Таньку гони. Я ему – Ароша, ты чего? Он же умный такой, советы всем дает полезные. Люди его ценят. Тянутся к нему. Да брось. Обыкновенный позер. Жизнь проживает в режиме поучений и раздачи советов с оттенком какого–то мнимого превосходства. Ну куда же я уйду? Как–то мне беспокойно стало. Я даже с дивана поднялась и по комнате туда–сюда заходила. Я же старая уже. Никому не нужная, даже дочке. От меня все бегут. Только Танька осталась да Руссо. Тогда его гони к чертовой матери. Так я никого гнать не могу. Не умею. Что мне делать, Ароша? Как жить? А он мне лицо целует и говорит что–то, не помню что, помню, что–то такое хорошее, что никто никогда не говорил. А у меня слезы текут. Поздно, говорю. Сил нет у меня. Ничего не получится. Зачем тебе алкоголичка? Больше он у нас не появлялся. Я, правда, один раз к нему ходила. Пешком на четвертый этаж поднимаюсь, а он в дверях стоит. Почему же не на лифте? Да чтобы тебя разглядеть вот так и запомнить.
Не хочу я котлету. Ты что, не понимаешь? Ни кусочка. Вот я щель свою сожму, и что ты будешь делать? Ложку не просунуть, да? Побежала жаловаться на кухню. Дверь закрыли. Слышу голоса. Конечно, со мной трудно. А ты как думала? Я, может, тело и парализованное, но еще живое. Разве ты не понимаешь, каково мне есть твои котлеты? Лучше яду дай. Не даешь. Боишься. Тогда жди. Я сама жду… Теперь Этот ко мне идет. Подсел. Руку гладит. Я же не чувствую ничего. Давно. В глаза заглядывает. Вину искупает. А что же ты мне тогда в глаза не смотрел?
