Я никогда ей не рассказываю. Я слушаю ее. Она говорит, что ей больше не с кем поговорить, а выговориться хочется. И она выговаривается. Раньше у меня не хватало терпения слушать. Теперь, когда она заговорила о смерти, я слушаю. Мне тяжело.
Зачем–то говорю ей о том, что у меня было грустное одинокое детство. Она не понимает.
Право быть несчастной есть только у нее. Не доказывать же ей, что не только. Теперь вот она умерла.
Мы были сводные. Отец сестры затерялся где–то в Оренбурге, мой – загулял и запил, когда мне было лет восемь, и оба они настолько не оставили следа в нашей жизни, что и добавить к этому больше нечего. Сестра появилась в лицейской комнатке после развода мамы со вторым мужем. Наше воссоединение было радостным. В шкафу нашлось место для ее вещей, под телевизор подставили еще один пустой чемодан, а напротив моей железной кровати втиснули раскладушку. На низком подоконнике тут же появились фигурки из пластилина, кукле был сшит новый наряд, и возле маминого зеркала легла расческа с крупными зубьями для толстенной косы сестрицы, которую она заплетала немного сбоку и через плечо, по моде того времени. Первых ее приступов я не помню, но помню, как меня напугал приезд скорой помощи и тихое перешептывание мамы с врачом. Диагноз был страшный, прогноз ужасающий: редкий порок сердца, срочная операция, или девочка не доживет до шестнадцатилетия. Из Оренбурга приехал дед, у которого она жила до нашего воссоединения, и стал возить ее по врачам. Амосов за операцию не взялся, а вот в какой–то московской клинике врачи решили рискнуть, и мы снова разлучились. На этот раз года на два. Она вернулась с розовым, толщиной в два пальца швом от шеи до живота. Никаких рассказов. Несколько фотографий. Одну я помню очень хорошо: сестра, вдруг высокая и повзрослевшая, и трогательно прижавшийся к ней мальчик лет шести. Мальчик потом умер на операционном столе.
Годами накапливая обиды, я не думала о том, что быть старшим труднее. Вся любовь достается младшим. Сестре всегда казалось, что мама любила меня, а не ее, я же никогда этого не чувствовала. У нас оставалось все меньше общего, но в редкие встречи мы всегда вспоминали поездку в Оренбург к деду под Новый год, в пустом плацкартном вагоне, пересекающем страну с запада на восток. Сердобольная проводница привела к нам испуганную женщину из соседнего вагона, к которой там кто–то приставал.
На третью ночь поезд остановился в Оренбурге. Было морозно, утоптанный снег оглушительно скрипел под ногами. Нас никто не встречал. Пришлось идти пешком через ночной город. Мама забыла дать деду телеграмму, но зато зачем–то всучила нам раскладушку. Сестре четырнадцать лет, мне семь. Она впереди с чемоданом и раскладушкой, я плетусь сзади с какой–то котомкой. Пришли уже под утро. Вспоминая деда, выскочившего босиком и в кальсонах на крыльцо в ответ на наш отчаянный стук в окно, мы начинали дружно хохотать. И ничего, все обошлось без страшных сердечных приступов. Должно быть, у легкомысленных людей есть свой ангел. Не он ли явился мне в небе над мостом через Гудзон, чтобы напомнить о маме?
Наконец расселили и нас. Лицейское детство закончилось с переездом в большую и светлую комнату на бульваре Киквидзе. Еще одно загадочное имя после Васеньки или Васенко. Они остались в памяти скорее как свидетельства утраченной дружбы народов. Теперь у нас была настоящая кухня с газовой плитой и ванная с колонкой. Мама в приятном возбуждении обустраивала гнездо. Появилась новая мебель и круглая люстра–тарелка. Письменный стол встал возле окна, из которого виднелись полуразрушенная церковь без крестов и военный городок за длинным забором. Строй красных артиллеристов, занимавших казармы когда–то лихих кирасир, вечерами выводили на прогулку. В форточку доносился равномерный топот сапог, сливающийся с хором луженых глоток. Иногда нас будил гул проходящей мимо военной техники. Это были ночные шумы, к которым мы быстро привыкли. Привыкли мы и к соседям: молодой паре с двумя детьми. У отца семейства, высокого мосластого мужика, был вставной голубой глаз взамен выбитого когда–то в драке. Супруга его, маленькая и неказистая женщина, говорила с трудом, пытаясь преодолеть сильное заикание. Наша общительная мама довольно скоро с ними поладила. Похоже, они тоже к нам быстро привыкли: где–то через месяц Валька достала из кладовки бак со змеевиком и начала гнать первач, наполняя кухню дрожжевой вонью. Тут же, под ногами у всех, собирая шлепки и затрещины, крутились их малолетние дети. Время от времени к соседям приходили гости. Гуляли шумно, с песнями и драками. Но маму почему–то боялись и уважали. Она храбро разгоняла разбушевавшуюся компанию.
