Я ловлю себя на том, что все парки, в которых успела побывать, невольно сравниваю с Екатерининским. Вот и в этом, в центре Нью–Йорка, стоя на берегу пруда с утками, вспоминаю легкие голубые лодочки с фанерными бортами и скрипучими уключинами, строгое «левую табань, теперь правую табань», свою старательную греблю вокруг колонны с победоносным орлом, легкое покачивание под низенькой аркой Мраморного моста.
Ты спрашиваешь, вечный тинейджер, мальчик Холден, куда деваются утки, когда замерзает пруд в Центральном парке. Я думаю, однажды они поднимаются с гвалтом и, делая прощальный круг над городом, выстраиваются в клин за вожаком, который ведет их на юг, в теплую Флориду, где сытая зимовка и дешевая старость. Американцы преклонного возраста тянутся туда на покой. «Падай с неба Флориды, пепел серенький мой»17. Вот и мне пора возвращаться на родное пепелище.
Однажды, толкнув незапертую дверь в комнату, я с удивлением обнаружила там двух незнакомых людей. Сидя за столом, они с увлечением что–то читали.
Мамино бледное лицо качнулось где–то рядом и выдавило меня в коридор. Выскочившая следом соседка Валька, беззвучно пошлепав губами, с трудом выдохнула: «У вас о–б–б–быск!»
Испуганные мысли в моей голове пытались прорваться в комнату, пока тело сидело на кухне. Какой еще обыск? Почему у нас? Невостребованный самогонный аппарат, завернутый в тряпку, покоился под соседским стулом. Что наделала моя легкомысленная мама? Догадки роились вокруг зловещего слова «обэхээс», значения которого я так и не знала. Вальку, появившуюся через какое–то время в дверях кухни, переполняли эмоции:
– Они к–к–к–конфисковали бумаги!
– Какие бумаги?
– В к–к–конвертах, – сделала большие глаза понята́я Валька.
В опустевшей комнате мама задвигала ящики серванта.
– Они забрали Петины письма, – только и сказала она.
В ее голосе мне послышались какие–то самодовольные нотки, пробивающиеся сквозь огорчение.
Ну да. Петя. Был такой. Кажется, капитан подводной лодки, влюбленный в маму. Они переписывались. Я как–то про него и забыла, ведь был еще и Толя–таксист, который иногда приезжал к нам на Киквидзе. Тогда мама накрывала на стол, к кислым щам подавалась отварная картошечка с хрустящими огурчиками, селедочка. Меня в это время кормили на кухне, а потом отправляли погулять. Еще был Павел Сергеевич, отставной полковник. Женатый. Снова накрывался стол, правда, ветчину с икрой приносил он сам. Мне перепадали конфеты и что–то еще. Мама сидела рядом с бывшим офицером, потягивая мелкими глоточками шампанское из фужера, и смеялась, закидывая голову, его солдатским шуткам.
Постепенно история с обыском стала обрастать деталями. Пожалуй, все началось с того, что кто–то надоумил маму «получить образование». Вечерами несколько раз в неделю она моталась после работы в Ленинград, возвращаясь домой заполночь. Образование давалось ей трудно, но она заканчивала–таки техникум общественного питания. До получения диплома оставалось пройти летнюю практику, отработав руководящей. Зловещий профиль Харламова всплыл в моей памяти, но не в маминой. Поначалу на кухне, которой она руководила, дела шли неплохо, но где–то через месяц мама неожиданно укатила в Алушту, бросив меня и столовскую кладовую без присмотра. За ключами приехала на «москвиче» симпатичная молоденькая повариха. Немного погодя на этом же «москвиче» она обчистила кладовую, воспользовавшись маминой доверчивостью, и написала на нее донос. Мол, наворовала и помчалась проматывать на юг. Откуда ж блондинке было знать, что это Петя прислал маме деньги и к нему она помчалась в Алушту. Вызывать женатого капитана подводной лодки в качестве свидетеля мама отказалась. Оставались любовные письма, которыми и зачитались обэхээсники во время обыска. Доказательство невиновности слабое. Над бедной моей мамой нависла статья. Но ангел легкомыслия спас ее и на этот раз. Думаю, она и на допросы ходила «как на праздник», стараясь прежде всего «хорошо выглядеть». Уж не знаю, как они познакомились, только у нас в доме появился Саша–следователь. Отличный мужик. Мне он нравился. Тоже женатый. И вот этот Саша научил маму «правильно держаться во время допросов». Видимо, она что–то усвоила, и ее дело попало под какую–то амнистию. Последнее, что я помню из этой истории, были слова Саши: «А ведь они тебе готовили восемь лет».
