Через пару недель стало ясно, что жизнь в чужой семье – испытание не из легких, по крайней мере для меня. Многое удивляло. Почему–то мне казалось, что владельцу банка, двух самолетов и еще бог знает чего не пристало выискивать продукты на распродаже в ближайшем супермаркете или раздражаться по поводу неумеренной траты жидкости для мытья посуды. Не думаю, что это была жадность. Скорее, это была прививка экономии, полученная в детстве от родителей – бедных эмигрантов из Словакии. И все–таки не только бережливость помогла Чарльзу сколотить миллионное состояние. За легкостью и обаянием просматривались черты жесткого человека, привыкшего принимать сложные решения и умеющего отказывать людям.
Наверное, Чарльз и Аня не понимали некоторой двусмысленности моего положения: с одной стороны, таким убежденным либералам не полагалось держать прислугу в доме, но в то же время мне ясно давали понять, что я не своя.
«Только не вздумай ни о чем просить», – говорила я себе, пытаясь сохранить равновесие в этой ситуации. Но попросить все же пришлось. Всего один раз. Записать меня на бесплатные курсы английского языка. «Вам не нужны никакие курсы, – обаятельно отказал мне Чарльз. – Мы и так вас прекрасно понимаем».
Ранняя вермонтская зима засыпала снегом небольшой городок, где и без того не было места для пеших прогулок. Семейство жило ожиданием начала горнолыжного сезона и приезда Сережи. Почувствовав себя затворницей, обреченной на безвыходное проживание в чужом доме, я приуныла в зимнем Вудстоке и запросилась обратно в Нью–Йорк, куда была доставлена все тем же самолетом, а через месяц из России прилетел Сережа.
Между Вермонтом и Нью–Йорком установилась прочная телефонная связь. Маша и Аня часами обсуждали подробности его привыкания к новой жизни. Семейство тратило колоссальные средства на врачей и частных педагогов. Все с нетерпением ждали результатов.
Наша первая встреча на Мортон–стрит оставила грустное впечатление. Нет, выглядел Сережа прекрасно: симпатичный пацан в джинсиках и кроссовках по последней моде. Никакого сходства с той фотографией, которую хранила Маша, разве что те же доверчивые голубые глаза. Даже обгрызенную челочку сменила стильная стрижка. Но вот говорить Сережа не мог. Вернее, он машинально, как маленькое эхо, повторял русские слова и фразы, обращенные к нему. Скорее всего, это была реакция на вторжение другого языка в его сознание. Справлялся он с этим плохо. Утешало только то, что, не говоря по–английски, он все же понимал значение некоторых слов. Машу это совсем не обескураживало. Она выглядела счастливой. Не насторожило ее и то, что в Вермонте Сережина спальня находилась на втором этаже, довольно далеко от спальни родителей и маленькой сестры. Детдомовскому ребенку, привыкшему спать в окружении других детей, было страшно одному. Мне же в этом намеренном отдалении виделся тревожный сигнал того, что с самого начала он не был признан своим. Не понравилась мне и статья местной вермонтской газеты об усыновленном из России мальчике с подробным описанием проблем и упорной борьбы родителей по их преодолению.
– Не спешат ли они поделиться успехами? – слегка скептически заметила я, разглядывая фотографию семейства, размещенную в газете. Счастливые улыбки. Прелестные голубоглазые сестра и братик.
– Ну–у–у, не думаю. Успехи все–таки есть. Так почему бы и не поделиться? – возразила Маша. – Кажется, Чарльз куда–то там выдвигался. Эта статья могла ему помочь.
Успехи и правда были. Сережа начал не только понимать, но и говорить по–английски. После года домашнего обучения было решено отправить его в школу. И тут начались главные проблемы. Одиннадцатилетнему мальчику пришлось пойти в один класс с восьмилетними детьми, но и там он заметно отставал. Не получалось у него и с друзьями. Их не было. Дети в школе его не признавали. Семья продолжала бороться. Телефонная связь с Мортон–стрит не прекращалась. На каникулы Сережа обычно приезжал в Нью–Йорк. Он подрос и уже слегка басил. От русского языка в его памяти остались только два слова: «тетя Маша». Думаю, время, проведенное с ним, было самым счастливым в жизни «тети Маши».
