Работа со студентами занимала почти все ее время. Она постоянно то готовилась к урокам, то проверяла какие–то бесконечные задания. Я не помню ее читающей что–либо не относящееся к «практическому изучению русского языка», хотя в доме было полно книг. В те годы эмигрантская литература у нас еще не издавалась, многие авторы оставались неизвестными, и я набросилась на томики в белых обложках36. Кого тут только не было: Алданов, Зайцев, Шмелев вперемешку с ардисовскими Сашей Соколовым и Набоковым. Отдельно стояли книги на английском, которые меня, по вполне понятным причинам, тогда не интересовали. И все же я вытянула одну, первую попавшуюся, – Elizabeth Bishop, «Poems: North and South»37 с написанным наискосок автографом. Тогда я не имела ни малейшего понятия ни об их знакомстве, ни о том, сколько было общего в судьбах этих женщин.
– А вы знаете такого поэта Рильке? – не помню, по какому поводу слегка высокомерно спросила я Машу и тут же об этом пожалела, потому что получила в ответ спокойную и размеренную декламацию довольно большого стихотворения Рильке на немецком.
– Это что? – уже совершенно посрамленно спросила я.
– Из «Дуинских элегий», мой любимый кусок.
– Сколько же языков вы знаете?
– Ну–у–у, – стала считать Маша, – английский, русский, литовский, польский, немецкий, испанский, немного французский, учу итальянский.
Уместно ли здесь упоминать мою малоуспешную по тем временам борьбу с английским языком?
О знакомстве с Оденом38 Маша рассказала мне сама. Это было приятное для нее воспоминание, обращенное к юности, к тому счастливому времени, когда еще ничто не предвещало беды, навалившейся на нее позднее. Оден, в то время уже всемирно известный поэт, преподавал в том же колледже Смита, что и отец Маши. По счастливой случайности они жили в одном доме. В те годы ему было что–то около пятидесяти, но Маша описывала его как старика с отдышкой и опухшими ногами, обутыми в домашние шлепанцы. По ее словам, девушки Одена не интересовали в принципе (странное замечание, если учесть, что он преподавал в женском колледже), а ей просто ужасно хотелось привлечь к себе его внимание и познакомиться. Каждодневное подкарауливание на крыльце не принесло исполнения заветного желания: за равнодушным приветствием следовали лишь удаляющиеся шаркающие шаги.
– Что делать? – в этом месте рассказа лицо Маши озарила лукавая улыбка. – Решение пришло само собой. Однажды, сидя на том же крыльце, я прихватила на колени нашего кота Барсика и стала ждать появления Одена.
– А что, кот был какой–то особой красоты? – поддалась ее улыбке я.
– Ничуть. Обыкновенный серый Барсик, но именно на него Оден и обратил внимание. Так мы познакомились и подружились. Потом он пришел ко мне на день рождения с бутылкой шампанского. Первое шампанское в моей жизни…
Отчитав семестр, Оден покинул скучный Нортгемптон и, скорее всего, забыл девочку, поджидавшую его на крыльце с котом Барсиком на коленях. Но Маша помнила эту встречу еще и потому, что имя Одена навсегда связалось в ее памяти с другим поэтом. Пришло время его назвать. Иосиф Бродский.
Я так и не знаю, когда и как они познакомились. Это могло произойти еще в Союзе, где Маша бывала время от времени. Почему бы и нет? Ведь познакомился же Бродский в Питере со своей будущей соседкой по Мортон Марго Пикен. А может быть, встреча произошла уже в Америке, но сначала она прочла его первую книгу стихов, выпущенную Эдом Клайном в издательстве имени Чехова, или ей попалось на глаза восторженное предисловие, написанное все тем же Оденом к сборнику избранных стихов, вышедшему по–английски в Нью–Йорке. Не буду гадать. Так или иначе, но писать о Маше дальше уже невозможно без упоминания его имени, потому что в 1974 году Бродский поселится на первом этаже заветного дома на Мортон–стрит и будет заходить к ней по несколько раз в день, поднимаясь на второй этаж по той самой лестнице с легким изгибом, довольно часто неся в руке еще «теплый» лист бумаги с только что напечатанным стихотворением. Или в разгар семестра будет звонить ей в Покипси: «чтобы услышать ее голосок и убедиться, что у нее все в порядке» – если трубку поднимала я, а если на звонок отвечала Маша – разговаривать с ней часами.
Меньше всего мне хочется вливаться в хор «вспоминающих Бродского». О нем и так написаны десятки мемуаров, в основном людьми, с кем он не был близок в последние годы жизни и от которых пытался дистанцироваться. Близкие и любимые хранят молчание. Маша была из их числа. Ее знали все, кто был мало–мальски знаком с Бродским в Америке. Изредка упоминание о ней мелькает на страницах многочисленных мемуаров. Она «домоправительница и секретарь» в воспоминаниях Александра Кушнера, «заботливая сестра» – в воспоминаниях Льва Лосева. Самое поразительное высказывание о Маше принадлежит Валентине Полухиной: «Соседка, которая смотрела периодически за любимым котом Миссисипи». А между тем эта соседка была знакома с Элизабет Бишоп, Чеславом Милошем, Дереком Уолкоттом, Марком Стрэндом, Сьюзен Зонтаг, Еленой Боннэр и Андреем Сахаровым, Томасом Венцловой…
