– Не заморачивайтесь, милая, – понимающе откликнулась Джэйми. – Он уже взрослый человек. Вас, скорее всего, не помнит. Бог его знает, как все может обернуться при встрече.
На следующее утро мы тепло распрощались, и, сев в автобус, я покатила назад по направлению к Мортон–стрит, по направлению своей памяти.
Сколько лет Маша прожила в этом доме, теперь знает только Эндрю Блэйн, его владелец. Энди, как зовут его близкие, привык к появлению русскоговорящих людей с камерами около лестницы в несколько ступенек, ведущей к входной двери. Некоторых он даже проводит во внутренний дворик, святая святых, и показывает окна прежних жильцов. Из тех, кого я знала, здесь уже никого нет. Сначала уехала Марго Пикен, занимавшая квартиру на первом этаже. Высокая англичанка, правда, совсем не рыжая и без малейшей спеси. Я мгновенно распознавала по телефону необычный тембр ее голоса with a heavy british accent30, когда она звонила Маше, а той не было дома. Их связывала многолетняя дружба. Мне доставляло большое удовольствие наблюдать за ними: эти немолодые, одинокие женщины, чуткие к любым проявлениям несправедливости, отдавшие много лет работе в Amnesty International, в своих разговорах могли перейти от подробного обсуждения злодеяний Пол Пота к проблемам парковки в Манхэттене и диете толстеющего кота Миссисипи, владелец которого тоже был большим другом Марго. При этом они были горазды на ироничные и остроумные ремарки, вызывавшие смех у всех присутствующих. Кажется, Маша говорила что–то о том, что, проработав около тридцати лет в ООН, Марго разочаровалась в деятельности всевозможных Human Rights Watch31 и вернулась в Лондон. Через какое–то время уехал и жилец другой квартиры на первом этаже с окнами во двор. Окна квартиры Маши Воробьевой никого не интересуют, но Эндрю всегда упоминает ее имя в кратких экскурсиях по дворику своего дома.
Эндрю Блэйн. Что я знаю об этом седом как лунь старике? Очень мало. Я видела его рядом с Машей в последние месяцы ее жизни. Вот он принес букет ее любимых цветов.
– Да–да… Поставьте эти розы возле постели.
Вот он с усилием тянет инвалидное кресло с ее исхудавшим и измученным непосильной болезнью телом вверх по той самой лестнице с легким изгибом, которая кажется теперь нескончаемой. Как странно, что я не вижу ни улыбки, ни следа благодарности на ее лице. Вместо этого фраза, непонятная мне в то время:
– Он думает, что ничего не изменилось…
Но что–то все–таки произошло. Что–то непоправимое для нее и так и не понятое им.
Они познакомились в Гарвардской богословской школе, согласитесь, не самом тривиальном месте встречи двух молодых людей. Должность секретаря отца Георгия Флоровского32 – первая строчка в резюме Маши, только что окончившей колледж. Это не просто работа, это и общение с такой мощной духовной личностью, как father George. Они останутся близкими друзьями до самой его смерти. Я не знаю, была ли Маша религиозным человеком. Ничто в наших разговорах не наводило меня на эту мысль. Доброта и отзывчивость были частью ее органичной и цельной натуры, под обаяние которой, конечно же, попал и Эндрю.
Через двадцать лет после их встречи он напишет книгу «Жизнеописание отца Георгия Флоровского» с посвящением Маше на первой странице. Мне неизвестны причины интереса Блэйна ко всему русскому, в особенности к истории православия, ставшей его специальностью. А что если, помимо всего прочего, объяснение этому простое: любовь к Маше? Почему бы и нет? Именно тогда началась их собственная история, длившаяся уже до ее смерти. Это ведь она учила его своему русскому, слегка подмороженному языку, через нее он познакомился с русскими диссидентами, начал работать в Amnesty International, бывал в Советском Cоюзе. А он познакомил ее с Эдом Клайном33, еще одним американцем, интересующимся «всем русским». Таких людей было много вокруг Маши. Вместе приехали они в Коннектикут на встречу с бежавшими из СССР писателем Аркадием Белинковым34 и его женой, знакомство с которыми тоже переросло в дружбу, правда, продлившуюся всего два года. Аркадий умер от сердечного приступа в одной из американских клиник. В книге «Распря с веком»35 его вдова посвятила много теплых слов Маше, упомянув сходство их ситуации с ситуацией, в которой позднее оказался известный поэт. Рядом с ним тоже была Маша: сестра, подруга, ангел–хранитель.
Каким–то образом профессор русской истории Нью–Йоркского университета Эндрю Блэйн стал по совместительству владельцем того самого, теперь такого знаменитого дома на Мортон–стрит, где переплелись судьбы героев моих воспоминаний. Отношения их не были простыми. Сначала произошла измена Энди, женившегося на Лыже (так жестоко прозвал поэт даму его сердца), а потом размолвка и с самим поэтом. Об их ссоре писали многие. Причины были вполне меркантильные. Интересы домовладельца перевесили все другие. Поэт поспешно съехал в Бруклин, а Маша никогда не простила профессора, но осталась жить в квартире, окна которой Эндрю Блэйн зачем–то показывает время от времени заезжим журналистам.
