– Мы очень серьезно относимся к потенциалу наших исследований. Старение – это болезнь, и мы верим, что оно, как любой недуг, поддается лечению.
– Недуг? – удивился Грей. – Разве оно не просто жизненный факт?
Стефан развел руками:
– Так утверждают наши недоброжелатели. Но что, если я скажу вам, что средний гражданин Древнего Рима дотягивал лишь до двадцати пяти лет? А жизни наших доисторических предков были и того короче. Какой из этого следует вывод? Что мы должны умирать в тридцать? В пятьдесят? В восемьдесят? В сто?
– Умереть-то все равно придется, – буркнул Грей с мыслью о таком же разговоре, который совсем недавно состоялся у него с Вероникой.
– Согласен, удлинение жизнь на несколько лет или даже десятилетий кажется жестокой шуткой, каплей в океане вечности. – Димитров сложил руки на колени и уставился на них. – Поэтому наша цель – излечить болезнь совершенно.
– Но разве это возможно? – изумилась Вероника.
Она весьма профессионально делает большие удивленные глаза, подумал Грей.
– Препятствий, конечно, много, в том числе довольно существенных. Но успехи уже достигнуты, и на горизонте показались новые, более серьезные достижения. Впрочем, не буду портить такой приятный вечер научными подробностями.
– Это ведь совсем не скучно, – возразила Вероника. – Я скупаю все чудодейственные антивозрастные средства, которые только появляются на рынке. Вы говорили об успехах – можете назвать что-нибудь конкретное? Какой-нибудь препарат.
Стефан засмеялся.
– Право же, научная дискуссия не подходит для…
– О, я настаиваю!
Стефан поднял бокал, салютуя журналистке, а Грей задумался, кто тут кого дурачит.
– Так любезно с вашей стороны потакать хозяину, – сказал болгарин. Потом поджал губы и принялся разглядывать свой бокал. – Не знаю, известно ли вам, что без деления клеток в человеческом теле нет роста, нет жизни.
– Кажется, мы проходили это по биологии на первом курсе, – отозвалась Вероника.
– В пятидесятые годы прошлого века Вистаровский институт в вашей стране начал серию экспериментов. В то время еще считалось, что возбудителем рака является вирус. Ученый из Вистара Леонард Хейфлик решил вырастить человеческие клетки и подвергнуть их воздействию пораженных раком, чтобы посмотреть, какое влияние больные ткани окажут на здоровые. Хейфлик решил, что для его опытов нужна эмбриональная ткань, потому что клетки взрослого содержат многочисленные вирусы. Органы эмбрионов ему приходилось отправлять в свой институт авиапочтой из Стокгольма, где аборты были легальны. Он измельчал органы…
Вероника поморщилась, заставив Стефана замолчать.
– Прошу прощения, – пролепетала она слабым голосом.
Грей мысленно закатил глаза и подумал, что ей впору на Бродвее выступать.
– Мои извинения. Он вырастил нормальные клетки в контролируемой среде и через некоторое время заметил, что определенная популяция клеток перестала делиться. Тут следует понимать, что до этого эксперимента мировые ученые – причем все – полагали человеческие клетки бессмертными. Считали, что они способны делиться бесконечно, как и раковые клетки. Бессмертие человеческих клеток принималось за неоспоримый научный факт. Сами клетки, конечно, умирали и раньше, но это объясняли плохими лабораторными условиями, неподходящей либо токсичной средой и множеством других причин.
Переваривая всю эту науку, Грей наблюдал за своими собеседниками. Димитрова поглотил собственный рассказ, а Вероника подбадривала его внимательными улыбками.
– В шестьдесят первом году господин Хейфлик опубликовал спорную статью, согласно которой человеческие соматические клетки реплицируются, или делятся, не более пятидесяти раз, после чего начинается клеточное старение, которое в конце концов приводит к смерти образца.
Грея как током поразило. «Клеточное старение». Аль-Мири просил его обращать внимание именно на эти слова. Старение на клеточном уровне, вспомнились ему результаты собственных поисков.
А Стефан продолжал:
– Вначале ему никто не поверил, но потом правота исследований подтвердилась. Лимит деления клеток получил название предела Хейфлика.
– Почему они перестают делиться? – спросила Вероника.
– Оказалось, что в процессе деления во время митоза двойная спираль хромосомы должна распуститься, будто коса Рапунцель, чтобы копирующий фермент, известный как полимераза, мог перемещаться по каждой нити, воспроизводя ДНК, которая сформирует новую клетку. Но когда этот поезд прибывает к месту назначения, фрагмент, расположенный непосредственно перед конечной остановкой, не копируется. Это происходит каждый раз при делении человеческих клеток.
– Вроде как пытаться порубить хвостик морковки, за который ее придерживаешь, – подкинул сравнение Грей. – Сколько-нибудь всегда остается.
Стефан склонил голову набок.
