– Я, наверное, нетрезва, – предположила Вероника. – У меня что, опять пробилось кентуккийское произношение?
– Нет, дело в походке, – объяснил Джакс. – Такое эротичное покачивание бедрами городским не свойственно. Они поутонченнее будут.
– Выходит, я не утонченная? Тогда какая? Неуклюжая? Грузная? Медлительная?
– Я пытался сделать комплимент. Значит, нужно обойтись малой кровью и двигаться дальше, так?
– Тогда лучше вам забыть о попытках соблазнить меня, которые все равно никуда не приведут, и рассказать, почему вы уехали из Оклахомы.
– Вы та еще штучка, – хохотнул Джакс.
– Так почему же? Из-за девушки? Или вы сын военного и просто покинули базу?
– Я уехал, наверное, по той же причине, что и вы, просто более ярко выраженной. Мне было скучно. Сразу после школы завербовался в армию и ни разу не оглянулся назад.
– А как же ваша семья?
– Я приемыш, так что вряд ли по мне кто скучал. – Он допил мартини и сделал знак барменше. – Мое проклятие – хорошая переносимость алкоголя.
– Вы возвращались в Оклахому? – спросила Вероника.
– Один раз, когда приемные родители оба умерли от рака легких.
– Мне очень жаль.
– Мне тоже жаль, что их постигла такая участь, но, как я и сказал, просто такой уж жребий выпал мне в агентстве по усыновлению. Да у меня с некоторыми животными в Оклахомском зоопарке больше общего было, чем с приемными родителями, и они никогда не давали мне об этом забыть.
– И никаких друзей детства, встреч выпускников? – поинтересовалась журналистка.
– Я вырос, а мир, наоборот, уменьшился, если вы понимаете, что я имею в виду. Трудно вернуться в глубинку, когда уже оттуда вырвался. Если я больше никогда не увижу коров, будет просто замечательно.
– Это мне понятно, – засмеялась Вероника.
Джакс поднял стакан, будто в тосте.
– Но сейчас мы в Каире, так? Что скажете насчет истории с эликсиром? Неужели правда существует современный источник молодости?
– Если говорить в буквальном смысле, то такого источника нет. Повернуть годы вспять невозможно. Но, по словам Стефана, в украденной пробирке содержится результат революционных научных разработок. Возможно, средство от клеточного старения. Не знаю, каким будет эффект в долгосрочной перспективе, да и никто не знает. Но наверняка сногсшибательным, это я могу сказать точно.
– Вы ради статьи на все пойдете, так? – наклонился к ней Джакс. – Даже если придется поставить на кон жизнь. Мы одинаковые, вы и я.
– У нас нет ничего общего, – возразила она.
– И поэтому ваши глаза засияли, как Эйфелева башня, когда я упомянул эликсир?
Вероника сделала большой глоток.
– Мы из похожих мест, – настаивал наемник, – и движемся в одну сторону. Я отравлен другим ядом, но конечная цель у нас одна.
– Уверяю, и цели у нас совершенно разные.
– Радость моя, мы хотим иметь значение. Ни больше ни меньше. Хотим, чтобы нас заметили. Причем не другие люди – это так, побочный эффект. Мы хотим заметить самих себя.
Вероника не ответила, и Джакс коснулся ее руки.
– Сейчас бар закроют. Почему бы мне не купить у этой милой девочки бутылку, чтобы мы могли продолжить вечеринку наверху?
Она посмотрела на руку Джакса, чувствуя, как по телу от прикосновения расползается волна тепла и пьянящая дрожь удовольствия.
Грей целый час провертелся в кровати. А теперь кто-то стучал в его дверь, явно не собираясь униматься. Крякнув, Грей натянул джинсы и услышал сдавленный голос Вероники:
– Ты не спишь, я знаю.
Он открыл, и журналистка мгновенно впечатала его в стену, захлопнув за собой дверь. Ее губы прижались к его губам, теплый язык настойчиво проник в рот. Запах алкоголя и духов смешались в чувственном аромате, на который отозвался его собственный непротрезвевший организм. Вероника обхватила Грея за талию, крепко прижала к себе. Он положил руки ей на плечи и заставил отстраниться, стараясь не смотреть на симпатичные ямочки в уголках ее губ. Потом открыл рот, но ее палец тут же лег сверху.
Вероника провела ноготками по его груди, ухмыльнулась.
– Мне совершенно неинтересно, что ты там собираешься сейчас сказать. Не хочу слышать о твоих растрепанных чувствах, – опустив руки, она медленно стянула через голову джемпер, – о всякой философской чепухе, – лифчик был расстегнут в два движения, – твоих представлениях о чести, – джинсы оказались на полу, и она через них переступила, – и потерянных любовях, с которыми ты не встречался месяцами.
Полностью раздевшись, Вероника снова прижалась к Грею. Он ощутил молочную мягкость ее грудей, прижимающихся к его обнаженной коже, и невольно испустил стон, когда она его поцеловала. На этот раз он сам потянулся к ней. Вероника стащила с него джинсы, сделала движение к выключателю, но Грей ее остановил:
– Я хочу тебя видеть.
Они упали на пол, Вероника оказалась сверху. Грей вошел в нее, и она выгнулась дугой, цепляясь ему за плечи.
Когда Грей проснулся сразу после рассвета, Вероника была в душе. Она вышла через несколько минут – белокожая, сияющая, с полотенцем на голове. Села рядом на кровать и погладила его по волосам,
