Изображение на мониторе не менялось. Уставшие глаза уже с трудом различали ритм ее спокойного дыхания. Уснула. Она могла спать вдали от него, даже в таком положении. А он сам — не мог.
Темнота комнаты рассеивалась слабым свечением светодиодов, оседая сумраком по стенам, очерчивая гибкие контуры распятого цепями тела. Такого гибкого, чувственного и чертовски желанного.
Пульс Марины давно замедлился до показателей глубокого сна. Но Крейн не мог заставить себя подняться с кресла. Заставить подавить внутри неуемное желание вновь взглянуть в ее глаза, которые так поспешно скрыл черной повязкой. Понимая одно: эта женщина по-прежнему имеет над ним власть. Пять лет — бессильны. Не месть и не ненависть отваляли его живым в этом хаосе вдали от нее, а именно они. Чувства, которые никуда не делись и уже вряд ли исчезнут.
Наконец-то он держал ее в своих руках. Упивался властью и триумфом и не понимал, что это станет отправной точкой уже его уничтожения. Что месть не принесет счастья и оставит после себя только пустоту. Но внутренний монстр требовал пусть не крови, то хотя бы абсолютного подчинения выбранной жертвы.
Ему нужен сон. Хотя бы немного, чтобы вдоволь насладиться всем тем, что он сотворит с Мариной за эти две недели. И даже они сейчас казались ему критическим сроком, ведь произойти может все, что угодно. Возможно, его тьма так и не насытится и отпустить Марину по прошествии срока окажется сложной задачей. Но пока…
Крейн даже не стал зажигать свет. Этот дом он знал как свои пять пальцев до каждого изгиба. Шел, глядя прямо перед собой. Ключ долго не хотел попадать в замок. Зачем он вообще ее закрыл, если выбраться из цепей без посторонней помощи невозможно?
Марина спала. Так глубоко, как никогда уже не уснуть ему. Как Александр Крейн сам засыпал когда-то, в прошлой жизни, рядом с ней. Настолько крепко и не чутко, что даже не пошевелилась, когда темная повязка спала с ее глаз.
Крейн долго вглядывался в любимое лицо. Он ожидал увидеть следы слез, но их не было — а ведь был уверен, что Марина даст им волю, стоит только остаться наедине с собой. Догадалась о камерах? Или осталась такой же сильной и несгибаемой, а годы в разлуке эту внутреннюю силу только приумножили?
Мысли грозили свернуть в запретную зону, когда он смотрел на нее, присев рядом, ощущая, как глухо стучит в виски пульс, а низ живота скручивает в спираль почти болезненного одержимого возбуждения с острым желанием прямо сейчас овладеть ею спящей, не дожидаясь пробуждения. Вбиваться в желанное тело до последнего крика и хрипа агонии убивающей тоски вдали от нее. Брать реванш за эти годы, добавившие шрамов сердцу.
Крейн ничего этого не сделал. А Марина почувствовала его мысли даже во сне, беспокойно зашевелилась, не понимая, откуда проникла в сны непрошенная тьма чужого безумия.
Это не сон, девочка. Ты действительно здесь, в ловушке серых стен и паутине цепей. Пусть и прогретых с помощью современных технологий почти до температуры тела — от дрожи это не спасет.
Марина открыла глаза в тот момент, когда Алекс разомкнул оковы вокруг ее щиколоток. Ее светлые глаза с остатками сна смотрели спокойно. Она как будто не видела различий между сном и явью. Скользнула затуманенным взглядом и вновь погрузилась в глубокий сон.
Цепи с глухим звоном разомкнулись, освобождая руки девушки. Желание все-таки разбудить ее и вновь поставить к стене в удобную позу едва ли не взяло верх над разумом, и Александр поспеши л накрыть ее одеялом. Пусть во сне, но Марина инстинктивно натянула его по самую шею и свернулась калачиком.
Алекс покидал ее комнату в этот раз поспешно, опасаясь, что не сдержится. Вернется и осуществит все то, о чем будет жалеть. Закрывал двери и предпочитал не замечать, как дрожат руки.
Ему нужен сон. Хотя бы на несколько оставшихся часов. Пока что придется довольствоваться его обрывками, но вскоре Крейн вдоволь напьется своим возмездием и сможет засыпать так же глубоко и безмятежно, как его пленница. Потому что так сладко спать, понимая, что тебя ожидает — уже само по себе бесстрашие на границе с безумием.
Обычно когда просыпаешься, не сразу вспоминаешь, где ты и в каких обстоятельствах. Есть до минуты неведения, и в моем положении стоило бы цепляться за эти временные обрывки, как за благодать. Но вся соль была как раз в том, что сознание лишило меня такой иллюзии.
Я прекрасно помнила, как здесь оказалась. На запястьях остался красный след от цепей. Когда меня освободили? Все это не было сном?
Думать о том, что Крейн (надеюсь, что именно он, что у него нет специально обученных людей снимать цепи с узниц) мог сделать что-то еще, кроме как освободить, не хотелось. Не настолько он упал в моих глазах, несмотря ни на что!
