Больше всего его выводила из себя латынь. Зачем ему изучать язык, на котором ни один народ не говорит?! Ни врачом, ни аптекарем он становиться не собирается… Он вдалбливал себе в голову: laudabo — буду хвалить, laudabis — будешь хвалить, laudabit — будет хвалить, laudabimus, laudabitis, laudabunt… С ума можно сойти от скуки!
Когда учитель латинского языка входил в класс, можно было услышать жужжание мухи на окне, такая стояла тишина. Потом уничтожающим взглядом он обводил гимназистов, склонивших головы над партами.
«Что является признаком конъюнктива глаголов первой конъюгации? Ярош, отвечайте. Не знаете? А ведь мы говорили об этом. Очевидно, вы не удосужились открыть соответствующую страницу учебника. Laudem. Что это означает, Ярош? Естественно, вы не знаете. Переведите мне предложение: Amemus patriam nostram et diligentia laboremus. Вам это ни о чем не говорит? Ну что ж, садитесь, Ярош».
Кончилось все это катастрофой. После уроков Ярош невесело шел домой с ведомостью, в которой напротив латинского языка стояла двойка. На собрании преподаватель латинского языка настоял на том, чтобы Ярошу поставили двойку, и все сошлись во мнении рекомендовать Ярошу оставить гимназию. Директор горестно кивал головой: на что надеется этот пан Ярош? Неужели он, машинист паровоза, хочет выучить своих детей?
Ну и ладно. Гордость не позволила Отакару упрашивать директора гимназии оставить его в гимназии. Он пошел в четвертый класс городской школы и, закончив его, получил возможность продолжать свое образование.
Потом он начал проникать в теорию и практику электротехники. Кто знает, почему он избрал именно эту специальность. Машины привлекали его с детства: он с интересом наблюдал за работой паровозов и кранов. Иногда бегал на железную дорогу к отцу. Мать в таких случаях волновалась: «Как бы под поезд не попал…»
На станции он терпеливо ждал, когда с грохотом подъедет отцов большой черный паровоз и со скрипом затормозит, окутанный облаками пара. Из вагонов повалит народ. Продавцы на перроне многоголосо закричат:
— Пиво!
— Лимонад!
— Горячие сосиски!
Перескакивая через рельсы, Отакар бежит к локомотиву, который отдыхая, шипит паром. Отец, счастливо улыбаясь, с закопченным лицом, в промасленной фуражке, сдвинутой на затылок, высовывается из овального окошка будки машиниста. Открывает дверку:
— Иди, иди сюда, Отоуш! Как там мама? — спрашивает он и вытирает руки клубком хлопчатобумажных ниток. — А с ребятами все в порядке?
Мальчик поднимается вверх по узким железным ступенькам. В локомотиве множество интересных вещей. Манометр. Водомер.
— Это для чего, папа?
— Это тормоз.
— А за что надо потянуть, чтобы паровоз поехал?
— Вон за тот рычаг, — показывает с улыбкой отец.
— Это гудок, — смеется паренек. — Можно погудеть?
Не ожидая ответа, он берет рукой проволочное кольцо на цепочке и тянет вниз. Над крышей будки раздалось громкое гудение.
— Хватит! — кричит отец.
Чумазый кочегар пошевелил широкой лопатой угли в топке, пышущей жаром, выпрямился, на черном вспотевшем лице обнажились в улыбке белые зубы:
— Да из тебя выйдет настоящий машинист! Но начать ты должен с топки и котла. Иди сюда, попробуй. — Он подает ему лопату. У Оты силенка есть, он зачерпывает полную, с верхом, лопату угля, пружинисто сгибает колени и резко бросает уголь в пламя.
— Можешь поддать пару, — хвалит его кочегар, а отец Яроша сияет от удовольствия.
Это было несколько лет назад. Теперь Отакару уже семнадцать.
Почему же он не захотел стать машинистом, а пошел учиться натягивать провода, менять предохранители, укрощать электрический ток, чтобы он служил людям? Наверное, ему понравилось, что это такая кропотливая, тонкая работа, которая поддается только человеку с думающей головой и ловкими пальцами. Оказывается, у Оты есть и то, и другое. Иногда, правда, ему приходилось туговато по математике и физике, но в целом он успевает хорошо. В цехе мастер ставит его в пример остальным.
Мирек Гавлин вспоминает, вытаскивая из коробки фотографии тех лет. Вот этот симпатичный парень с волнистыми волосами, разделенными пробором, Отакар Ярош. Он сфотографировался на стадионе вместе со студентами-футболистами и профессором Шарой. Расстегнутый пиджак, рубашка с открытым воротом. Он всегда был прилично одет, аккуратен, в чистой рубашке, на брюках стрелки после основательной глажки, волосы причесаны. Каждый день он приезжал в Прагу из Мельника с Пепиком Гольцем. А после окончания занятий спешил на обратный поезд. Задерживался он в Праге редко, в основном, когда проводился интересный футбольный матч. Против футбола он не мог устоять. Но по-настоящему дома он чувствовал себя только в Мельнике, где в спортивном клубе «Сокол» занимался греблей, играл в футбол и хоккей.
— Пойдем с нами, посидим где-нибудь, — звал его сколько раз Мирек, игравший тогда в команде «Богемия» и имевший в связи с этим кое-какие деньги.
— Нет, ребята, я не пойду. Не хочется. Ну пока, мне пора.
