— Широчайшее национальное единство, то есть объединение всех… без различия их социального происхождения, политических убеждений и религиозного вероисповедания в борьбе против гитлеровского ига, за национальную свободу. А теперь представьте себе, что кому-либо пришло в голову в рамках нашей национально-освободительной борьбы клеветать на коммунистов, социалистов и на другие честные антигитлеровские элементы, которые часто приносили самые тяжелые жертвы в борьбе за свободу народа. Я не сомневаюсь, что такого человека без колебания наш народ объявил бы агентом Гитлера и с ним поступили бы соответственно этому. И безумцем был бы тот, кто бы думал, что именно здесь, на земле Советского Союза, можно дискриминировать в национально-освободительном движении коммунистов, социалистов и другие прогрессивные элементы, которые отдали все свои силы борьбе за освобождение своей родины.
Ярош кивает головой. Он ничего не имеет против коммунистов и никогда никого не притеснял из-за политических убеждений. Нет, если он кого-то и гоняет, то только за лень и разгильдяйство. Иногда слышны разговоры, что коммунисты настроены против офицеров, что они хотят в конечном итоге выгнать их из части. Они-де не верят нам, а мы, в свою очередь, не верим им. Но это, конечно, недоразумение. Готвальд ведь ясно говорит: самое широкое народное единство! Союз всех чехов и словаков, невзирая на их социальное происхождение и политическое убеждение… в борьбе за свободу. Но ведь я хочу того же самого. И все мои товарищи: Шмольдас, Рытирж, Ломский… Да и подполковник Свобода не желает чего-либо другого. И то правда, коммунист, не коммунист, какая разница в нашей священной борьбе. Все, конец всякой клевете и подстрекательствам! Пусть лучше каждый учится воевать как следует, чтобы показать на фронте фашистам, что мы умеем драться… Ярош чувствовал, как в нем закипает кровь, рука поручика тянется к вороту рубашки, который стал вдруг ему тесен. Он восторженно смотрит на оратора на трибуне, жадно глотая каждое его слово:
— Каждый настоящий чех сегодня яснее ясного видит, что, не будь сильного и могучего Советского Союза, который разбил гитлеровские планы мирового господства, надежды нашего народа на свободу превратились бы в ничто. Каждый чех понимает, что будущее нашей нации и нашего государства может быть обеспечено только в том случае, если наш народ будет опираться на могучую силу и мощь Советского Союза и на братскую помощь советского народа. И каждый настоящий чех с уважением склоняется перед теми великими жертвами, которые принесли, приносят и еще будут приносить народы Советского Союза, чтобы одолеть гитлеризм и тем самым освободить наш народ.
Снова бурные аплодисменты.
Ярош еще больше напряг внимание. Готвальд начал говорить о третьем принципе, об устройстве политических отношений дома после освобождения. Наверное, все-таки не обойдется без агитации.
— Будущее разрешение всех социальных, политических и национальных проблем в освобожденной стране, как и урегулирование ее международных отношений, народ возьмет на себя. Поэтому если, может быть, еще и найдутся такие люди, которые, скажем мягко, по своей наивности или глупости болтают о том, что после победы над Гитлером народ нужно «держать в узде», или, может быть, даже нужно приехать из-за границы наводить дома «порядок», то опять, мягко выражаясь, таких людей нужно призывать к порядку.
Ярош на секунду отвлекся и осознал, что он, не отрываясь, смотрит на губы Готвальда и машинально в знак согласия кивает головой. Он повернул голову в сторону, заметил, что и бойцы обмениваются взглядами: «Отлично! Он прав!»
— Вы призваны, — звучит в зале твердый, сильный голос оратора, — в рядах Красной Армии бороться против общего врага. Пусть же будет делом вашей чести стать достойными этого. И вы должны стать мастерами военного дела. Станьте хорошими первоклассными солдатами… Держите голову высоко и наполните свои сердца боевой решимостью, ибо день расплаты с нашим врагом приближается…
Ярош улыбается и гордо выставляет грудь. Если он сядет с этим человеком за один стол, то они хорошо поймут друг друга.
Зал взрывается бурей аплодисментов. Ярош хлопает так, что у него горят ладони. Ему хочется встать и крикнуть: «Я согласен! И бойцы моей роты тоже с вами согласны и обещают…»
Командир части встал из-за стола, подождал, глядя в зал, пока стихнут аплодисменты, и обратился к Клементу Готвальду:
