— Спасибо, пан депутат, за доклад. Офицеры и бойцы чехословацкой части запомнят ваши слова о единстве. Как командир чехословацкой части я обещаю вам, что мы не допустим, чтобы это единство было нарушено. Каждого, кто будет его каким-либо образом нарушать, мы обезвредим и поступим с ним как с преступником… Наше отношение к Советскому государству и его народу не только дружеское. Этого для его определения мало. Это не только дружба, но и братство, которое будет скреплено кровью и которое должно будет продолжаться вечно. И то, что это не пустые слова, мы убедительно докажем действиями в будущем. Заверяю вас, что чехословацкая часть свою задачу выполнит.
Все восторженно аплодируют, встают, в зале звучит чехословацкий гимн.
Бойцы и командиры покидают кинотеатр. Ярош обращается к Сохору:
— Силен этот Готвальд.
Ротмистр восхищенно поддакивает:
— Это верно, пан надпоручик…
Офицеры отправили свои подразделения в казармы, а сами остались у кинотеатра, обсуждая речь Клемента Готвальда. Лишь через продолжительное время, переполненные впечатлениями, они начинают расходиться по домам.
— Ну, что скажешь о докладе? — спросил Яроша Лом.
— Очень хороший, — удовлетворенно кивнул головой Ярош. — Этот Готвальд меня прямо удивил. Я ожидал, что он будет агитировать… понимаешь, хвалить коммунистов…
— Я тоже ожидал агитацию, — признался остраванец Лом, — а это я подпишу немедленно без всяких оговорок.
— С этим согласится каждый честный чех, — решительно заявил Ярош. — Так надо было говорить в 1938 году!
— А ты слышал о речи, которую депутат Готвальд произнес двадцать второго сентября с балкона парламента во время той огромной демонстрации? Когда люди требовали отставки правительства, которое хотело капитулировать? — Это в разговор вмешался подпоручик Франк, о котором было известно, что он коммунист.
— Нет, не слышал. А что? — Ярош вопросительно посмотрел на надпоручика Лома.
— О некоторых вещах, которые мы сегодня с вами слышали, он сказал уже тогда. Чтобы все сплотились для обороны республики.
Ярош удивленно замахал головой. Он не сказал ничего, но мыслей в его голове было предостаточно. И действительно, размышлять было о чем.
Клемент Готвальд, очевидно, принял во внимание то, что сообщала ему партийная организация о внутренних противоречиях в батальоне, и то, что знал о военно-политических замыслах чехословацких политиков в Лондоне. Но дух его выступления был велик.
Готвальд тверд, как камень, и в то же время необыкновенно человечен. Он убеждает и в то же время воспитывает. Он знает, что бойцы и командиры части ранее жили в разных условиях, на них оказывали влияние неодинаковые социально-экономические и политические факторы. Одним словом, люди здесь такие, какими их сделали жизнь, семья, школа, та среда, в которой они действовали. Но взгляды человека — это не есть что-то постоянное, как клеймо на лбу. Если люди сами по себе честные, то они с естественной необходимостью воспринимают все честное, справедливое. Имея небольшое терпение, можно легко поставить их на правильный путь. Даже с маленькими и несовершенными людьми можно делать большие дела.
Клемент Готвальд, выступив перед личным составом батальона, буквально открыл ледоход. Он указал путь. На вздувшейся поверхности взглядов и настроений все еще переворачивались и трещали льдины, но одно было ясно — они сдвинулись с места, поплыли в нужном направлении. Программа, которую он огласил, была понятна, убедительна и приемлема для всех. Те, кто ожидал политической атаки, были удивлены корректностью доклада. Те, кто не ожидал ничего особенного, нашли в нем ответы на все злободневные вопросы, которые были предметом горячих обсуждений в казармах: есть ли вообще какой-то смысл в формировании их части? Как будут развиваться события дальше? Что нужно для освобождения родины и так далее.
На ужине у советского офицера связи Камбулова Готвальд был в отличном настроении. Попыхивая своей неразлучной трубкой, он сказал подполковнику Свободе:
— Я убедился, что это хорошая и боеспособная часть. Ты правильно видишь свои главные задачи, и мы будем тебя поддерживать.
А до этого в дверь кабинета Свободы раздался стук и, получив разрешение войти, перед ним предстала группа офицеров батальона. Те, что несколько дней назад пришли к командиру выразить свои опасения в связи с предстоящим приездом депутатов-коммунистов. Среди них был и надпоручик Отакар Ярош.
— Мы идем просить у вас прощения, пан подполковник. Ваше решение было правильным. Лекция пана депутата Готвальда выразила наши общие чувства. Мы хотим вам сказать, что мы согласны с вашим обещанием, которое вы дали депутату после его выступления. Мы всецело поддерживаем вас.
Улыбнувшись, подполковник крепко пожал им руки.
Летом 1942 года, когда Бузулук изнывал от жары, развитие событий на советско-германском фронте после успешного зимнего наступления и короткой весенней стабилизации вновь получило неблагоприятный оборот.
