– Марузах, зачем ты забрал у меня сыновей и оставил это ничтожество?! – вельможа снова сплюнул и, судя по шелесту травы, принялся ходить взад-вперёд. – Теперь послушай меня: если ты не сделаешь, что я говорю, ты его потеряешь ещё вернее. Когда он последний раз разрывал твою вонючую яму? Три дня назад? Четыре? А знаешь, кто у него был все эти дни? Эта хегевская девка уже сейчас занимает его мысли, представь же, что будет если...
– Но он так этого хочет! Я причиняю ему боль, делая что ты говоришь!
– Хорошо, тогда жди, когда он причинит тебе боль, вышвырнув из своей постели.
– Нет! Этого не должно быть! – воскликнул Шалумиш, дрожащим от слёз голосом.
– Сам видишь, он о твоих чувствах не сильно заботится, – голос Сарруна зазвучал мягче, насколько это возможно для рыка разъярённого тигра. – Ты должен делать то, что я говорю. Ведь я забочусь о тебе. В конце концов, ты мой единственный сын, – рука с кривыми волосатыми пальцами прикоснулась к щеке юноши, боязливо всхлипнувшего от этой ласки. – Раз боги покарали меня, внушив тебе эту мерзкую привычку, то пусть хоть ты будешь счастлив. Подумай, ради чего ещё мне делать это? Зачем мне это нужно?
– С-спасибо, отец, – растеряно прошептал Шалумиш.
– Ты сделаешь это?
– Д-да... Я сделаю это. Ради нашей любви.
– То-то же, – волосатая рука на миг исчезла и вернулась с жёлтым флаконом. ‒ Вот, держи. Как применять помнишь?
– Да, – юноша дрожащей рукой принял сосуд. – Шесть капель в еду, не реже чем раз в двенадцать дней.
– Хорошо. Делай это и помни: не сделаешь – придётся тебе искать какого-то другого любителя пачкать уд в дерьме.
Послышался шорох удаляющихся шагов.
Феспей осторожно отодвинулся от окна и уселся на пол. Конечно, на свете много разных зелий, можно и ошибиться, но «шесть капель в еду, не позднее, чем за двенадцать дней...» Он и сам постоянно употреблял зелье, которое следовало пить именно так. Замечательное средство для человека, не склонного к воздержанию, но не считающего себя готовым к отцовству: «пустое семя».
– ...да я тебе говорю: сам видел. Здоровенная, мать её зубатка, рыба, десятка три кораблей в брюхе поместится, а на спине – деревня. Селяне пашут, оливы выращивают, грибы собирают. Там на хвосте целый лес, – Клевст возбуждённо прихлебнул вина, заплескав рыжеватую бороду. Его единственный глаз выпучился, точно вот-вот лопнет.
– Что же она не нырнёт? – усмехнулся Хилон. – Из человеколюбия?
– Не-ет, что ты, – замахал руками помощник кормчего. – Какое там, ехидне под хвост, человеколюбие. Она, вроде как, у рыб архонтом была, но чем-то перед отцом Сефетарисом провинилась: то ли проворовалась, то ли ещё какое злодейство учинила, ну тот её за жабры и на воздух. И правильно: провинилась – отвечай. Наших воров, что и ртом, и задницей серебро загребают, кто бы так приложил, народу бы ой как легче дышалось. Ладно, к гарпиям их... А про гигантскую летающую бабу с крыльями я рассказывал?
– Тимерет? – поднял бровь Хилон, машинально водя пальцем по листу папируса.
– Да какая, к ламиям, Тимерет?! – Клевст расхохотался, точно услышал хорошую шутку. – Тимерет прекрасная, благословенная, нас, моряков, не обижает, кто из её тридцати трёх сыновей-ветров задуть собирается – знак даёт. Не дурак, так прочтёшь, а коль дурак, на дно тебе и дорога – рыб накормишь, хоть какой-то прок будет. А то тварь жуткая, вроде бы на бабу похожа, хотя кто знает, может и на мужика… В общем, как человек, но за спиной орлиные крылья, вместо рук и ног – лапы с когтями. Будто бы гарпия, но раз в сто больше. Такие, говорят, далеко-далеко на западе, на самом краю мира водятся, но и по эту сторону Запретных врат, бывает, залетают. Мой приятель, Антифон-кормчий, рассказывал: пристали они как-то на ночь к какому-то задрипаному островку неподалёку от Фтисса, ну, бирему на берег вытащили борт подлатать, всё чин по чину. Спать легли, а ночью-то всё и началось: крик жуткий, словно сотня человек разом застонала, да громко, аж в ушах закладывает. Ветер поднялся такой, что все навесы посдувало, треск, шум, гам, ну точно враги напали или землетрясение какое. Все, само собой, повскакивали, глаза продрали, ну, тут, при луне, и увидали: здоровенная тень на фоне неба, крылья расправила, башку задрала и воет, тварюга, так, что наизнанку воротит. В общем, кто тогда себе ляжки только водой обгадил, того с тех пор храбрым считают. Утром проснулись, а бирема вся ломаная-переломаная, точно на камень налетела, насилу заклепали, чтоб хоть как-то до Орола дотянула. Видать, этой скотине крылатой летать наскучило, устала или ещё чего, присела повыть, ну в темноте бирему с камнем и спутала.
– Так может они на камень и налетели? – усмехнулся Хилон, подливая моряку вина из глиняного кувшинчика. – А гигантскую гарпию придумали, чтоб портовый надзиратель за порчу корабля не взыскал.
– Э нет, ты, не знаючи, человека не обижай! Антифон – парень правильный, болтать попусту не станет. Можешь ему верить, как мне самому! – Клевст твёрдо припечатал кулаком по столу, да так, что посуда подскочила с жалобным звяканьем.
