Халия привела в порядок рисунки и живопись Марьям и Махтаб. Устроила собственную выставку фотографий в Иране и вот уже начала осознавать себя иранкой. И сны уже иранские видела, и бессонные ночи бывали, а уж днем-то сотни разных дел мы с ней переделали, каких только людей не встречали… Кое-кто и в гости к нам приходил, но немногие, больше ко мне, мои старички. И почта ей из-за границы ничего не приносила; очень жалел я ее. Переживал за Халию: ведь я теперь должен был быть ей вместо матери, да и вместо отца, не знаю уж, вместо кого еще… А у меня не было опыта ни в одной из этих ролей. И вот я боялся из-за нее: ни друга у нее, ни подруги, ни семьи, ни будущего… Но ее мысли были совсем не в том русле, она вообще никогда не унывала…
«И вот около полудня кто-то постучался. И позвонил в дверь, и снова постучался. Я понял, что это человек молодой: это было ясно из того, как он, словно играя, пользовался дверным молотком. Вначале я подумал, что это почтальон. Может, из Франции пришло письмо? Потом я сам подивился своей ошибке. Марьям и Махтаб ведь погибли, Халия была здесь, в моем собственном доме… Немат – наездник быков, живет в заднем дворе, но словно оглох… И я сам поспешил открыть.
Юноша в рубахе, не заправленной в брюки. Борода и очки. Словом, типаж первых лет революции, да будет земля им пухом! Он очень вежливо поздоровался и отказался зайти, мне пришлось его чуть ли не силой затаскивать…»
…Юноша, впрочем, был уже не так уж и молод: седые волоски появились. И очень уж он робким стал, очень. Когда он входил, я заметил, что он хромает. Я усадил его в главной зале. Немат передал мне поднос с чаем, чтобы я сам поднес его гостю. Когда я вошел, он поднялся с трудом. Постепенно, однако, он разговорился:
– Меня зовут Хани, я сын дочери Фахр аль-Таджара. Я уже однажды вас побеспокоил, это, правда, было очень давно, десять лет назад, сразу после революции. Насчет дела об убийстве того полицейского…
Я узнал его, он был таким же вежливым, как в прошлый раз…
– Итак… Как себя чувствует госпожа доктор?
– Слава Аллаху, неплохо. Она все больше дома…
– На поминках по Марьям и Махтаб ваша родительница не смогла присутствовать…
– Да, уважаемый господин Фаттах! Вы и меня должны простить за то, что и я не смог присутствовать, высказать мои соболезнования…
– Да, я слышал, что вы были на фронте…
Он опустил голову и замолчал. Сидел неподвижно. Но я заметил в его лице как бы движение крови: лицо его немного покраснело. Наконец, я сам нарушил молчание:
– Итак… уважаемый Хани Фахр аль-Таджар! На сей раз чье досье вам попало в руки?
Он опять ничего не ответил. Лицо его покраснело сильнее, а щеки – те стали просто цвета свеклы. Сидел молча, а со лба его стекал пот. Видимо, на этот раз речь шла о нашем собственном досье!
Я вышел из залы, чтобы посмотреть, как там Халия. Она устроила свой рабочий кабинет в коридоре, перед задней входной дверью дома: там было темно, и ей было удобно проявлять там фотопленку. Но, выйдя из залы, я обнаружил, что Халия стоит в угловой комнате. Увидев меня, она словно испугалась:
– Дядя! К нам гость?
– Да, ваше превосходительство! А вы не ожидали?
Она рассмеялась. Оценить ее состояние не представляло труда. Я притянул ее к себе и приложил ухо к груди: бились оба сердца… Тогда я попросил ее приодеться и прийти в залу…
Удивительно полезная это штука, второе сердце Халии! Оно сразу обо всем выбалтывало. Когда мы с Халией вошли, Хани встал, но с трудом. Затем он сел и опустил голову. Я пододвинул свой стул к нему поближе и спросил:
– Так на этот раз вам встретилось дело семейства Фаттахов?! От полицейских и агентов отступились и пришли теперь за…
Тут я оглянулся на Халию: она сидела, опустив голову. Щеки ее, о которых можно было бы сказать то же, что говорили о щеках ее покойной матери – что они не нуждаются в румянах и белилах, – теперь были просто ппунцовыми. Это было естественно: два сердца, что вы хотите? Двойной напор крови…
– Вы пришли теперь за некоторыми… Кстати! Как говорится, наш товар, ваш купец в этом деле? Но вы знаете, что товар с некоторым дефектом? И еще вопрос: вы знаете, что не всякий дефект жемчужине вреден, бывает, ценнее даже делает?
Язык гостя развязался:
– Вы правы, уважаемый господин Фаттах! Мы знаем об этом дефекте. Моя матушка дружила с погибшей Марьям-ханум, да будет земля ей пухом. И я, можно сказать, рос вместе с Халией-ханум, общались, играли… В общем, я в курсе дел ее сердца…
– Благочестивый человек! – сказал я, рассмеявшись. – На делах сердца, именно на сердце-то и спотыкаются, даже на одном-единственном…
Он перебил меня:
– Тем более на двух – еще сильнее спотыкаются!
Мы оба рассмеялись. Я взглянул на Халию: она сидела, все так же опустив голову, и молчала. Я опять спросил Хани:
– Так что вы нашли в нашем деле? О каком-нибудь мальчике-чабане, как в тот раз, не пойдет речь? О разных документах…
Он достал из кармана листок с написанными от руки строками и, отдав его мне, спросил:
– Этого достаточно?
