Я посмотрел на этих самых старших. Шахин Фахр аль-Таджар, Али Фаттах, Немат – наездник быков… И в самом деле, дряхлое старичье, хотя мудрости не так уж и много… Это мы-то были старшими по сравнению с Хани…
Шахин присела рядом с Халией и обняла ее:
– Ты знаешь, ты ведь выросла на моих руках, ты мне как дочь!
Хани, которого приход Шахин немного смутил, сказал ей:
– Мама! Ты прости меня. Я должен был сам прийти сюда и сказать о ноге, в противном случае уважаемый господин Фаттах был бы связан твоим присутствием…
Мать ничего ему не ответила, а сказала мне так:
– Уважаемый Али Фаттах! Я ведь пришла не ради своего сына, я пришла ради вот этой своей дочери… В таком деле нельзя, чтобы девушка была одна, без других женщин.
Хани рассмеялся:
– Значит, явно лишний здесь только одинчеловек – это я.
Но Шахин не рассмеялась, а строго погрозила сыну, сказав мне:
– Как он язык распустил! Али-ага! Дома у нас он себя тихо-скромно ведет.
Я рассмеялся:
– С этого дня этот дом – его дом!
– Это дом его надежды… – поправила Шахин.
Шахин спросила:
– А кого мы пригласим, чтобы он благословил этот брак?
Я ответил:
– Благословляющего я беру на себя… Дервиш Мустафа благословит их прямо в нашем присутствии…
Хани и Халия так и подскочили, как взвивается дымом брошенная в огонь курильницы рута.
– Дервиш Мустафа?! Но ведь он… – Хани растерялся. – Я еще мальчиком был, когда сказали, что он умер!
А он и сейчас оставался мальчиком! И что же, что умер? Но Хани продолжал:
– Так не положено! Это ведь не шутки… Нужно, чтобы прочли свадебную хутбу…
Я пояснил:
– Нигде в литературе по шариату нет условия, что благословляющий брак должен быть жив. Тысячи других условий приводятся, чтобы правильными органами произносил слова, не был развратным, справедливым должен быть… Но нигде не говорится, что он должен быть жив.
Хани, однако, не соглашался, и Халия тоже. Она заявила мне:
– Дорогой дядюшка! Даже если мы поверим вам, мы потом вынуждены будем для верности еще раз получить благословение в другом месте.
– Девочка моя! – ответил я, смеясь. – Не спорь со стариками. Ни в одном источнике не сказано, что благословение засчитывается, если оно дано поверх другого благословения.
Хани хотел еще возразить, но Шахин взяла разговор в свои руки:
– Халия и Хани! Прошу вас как правоверных, но молодых мусульман не спорить с уважаемым Фаттахом! Ведь Фаттахи были хранителями веры в те дни, когда вообще все перестали понимать, что такое вера…
Я остановил Шахин, потому что услышал издали голос дервиша Мустафы, произнесшего:
– О, Али-заступник!
Он уже шел по крытому коридору. Немат схватил его руку, чтобы поцеловать, и вот дервиш уже в главной зале… Со своей накидки-абы и с белого кафтана-габы он отряхивал кофейного цвета могильный прах. Запах могильного праха отличается от запаха любой другой земли, это знаем мы – те, кто рос на кирпичных фабриках и с детства вдыхал запахи глины. Шахин встала и поздоровалась, а дервиш сказал ей строгим тоном:
– Дочь Фахр аль-Таджара! Отец твой утверждал, что учеба важнее всего и что по окончании школы ты принесешь покаяние и вновь наденешь хиджаб… И вот перед тобой внук Фаттаха… И ты стала судьей?
Шахин потупилась. А дервиш откашлялся и продолжал:
– Судья может много чего не иметь, но он обязательно должен иметь мудрость… Как люди из семейства Фаттахов… О, Али-заступник!
Затем он положил обе руки мне на плечи и негромко прочитал свадебную хутбу. Едва веря всему происходящему, Халия и Хани подтвердили свое согласие вступить в брак. Халия, кажется, была сильно напугана, до такой степени, что сразу сказала «да», тем самым сократив церемонию. Из хутбы выпали слова о том, как невеста собирает цветы в саду… Значит, нам всем остался один только сад – загробный…
Марьям уехала во Францию, и дом Фаттахов стал тих и печален. У матери всякая работа валилась из рук, лишь кальяном одним спасалась. Иногда начинала брюзжать в присутствии Нани, ругать все и вся. Та не очень поддерживала разговор, понимая, что хозяйке не до разговоров. Нани считала причиной ее плохого настроения многолетнюю разлуку с дочерью, но матушка больше, чем о Марьям, тревожилась об Али. Ведь он в последнее время совсем повзрослел…
Постепенно он подрос. На губе чернели усы, голос стал мужским, а сам сам обладатель его – широкоплечим и мускулистым. Вместе с дедом он посещал зурхане и там полюбил упражнения с кябадэ[76]. По утрам вместе с Каримом они наворачивали мясное кушанье из голов и ножек, по вечерам – мясной бульон. Знала мать, что Али с Каримом захаживали в кофейню Шамшири, а сам дед ей рассказывал, что, по словам рабочих, видели их и на улице Лалезар. Замечали Карима и в месте еще более неподобающем, хотя это не так уж смертельно огорчало матушку: такова жизнь, молодость…
