Летучка — без малого двадцать человек, — раскрыв рты, наблюдала за пришествием почившего три года назад вождя. Некоторые встали. Продолжал истуканом таращиться у входа и швейцар, кто только что без единого слова пропустил “воскресшего”.
Эйзен подбежал к вождю и, не переставая восторженно смеяться, обхлопал по плечам: живой! настоящий! Стащил с его головы кепку и вместо лысины обнаружил пышные кудри.
— Здравствуйте, товарищи, — на всякий случай повторил вождь, уже не так задорно.
И, извиняясь, пожал плечами: мол, растут, ничего не могу поделать.
— Сбрить немедленно! — скомандовал Эйзен Александрову.
Кандидат был утверждён.
— И научить артиста играть без этого обезьянничанья! — это уже Штрауху. — С сегодняшнего же вечера — уроки мастерства, хоть все ночи напролёт, пока не избавимся от ужимок.
— Здравствуйте, товарищи, — в четвёртый раз произнёс вождь, теперь обиженно.
Однако спорить не стал…
Избавиться не получилось. Штраух с Никандровым и правда занимались ночами по многу часов, репетируя фирменный ленинский прищур и взмахи рук, но до конца извести из образа карикатурный душок не смогли. Впрочем, это нимало не мешало: как только актёр появлялся на площадке, массовка тотчас вскипала дружным “ур-ра-а!”, и ассистентам приходилось долго кричать в мегафоны, успокаивая людей. Из пригорода потянулись ходоки — рассаживались, пыльные, на мостовой у входа в “Европейскую” и терпеливо ждали, надеясь узреть чудо или даже прикоснуться.
Эйзен смеялся счастливо: вот она, сила правды! Ну или правдоподобия. Не зря старина Гёте ставил второе выше первого. Так и подмывало вывезти Никандрова в Москву и заснять на фоне мавзолея, а полученную “хронику” отправить в Институт партии с официальным запросом от Кинокомитета: в каком году это было снято?
Жаль, что на розыгрыши не хватало времени. Его не хватало ни на что, кроме съёмок. Отработав с Никандровым пару общих планов, Эйзенштейн умчался в Москву по неотложности и оставил на хозяйстве Гришу с Тиссэ. Им предстояло снять без шефа несколько сцен, включая основные эпизоды с Лениным.
Тут-то Ильич и пошёл вразнос.
Начальника Эйзенштейна он всегда побаивался, а вот мягкого Александрова не ставил ни в грош. И в первый же день без режиссёра устроил истерику, требуя вызвать на съёмки собственного сына — для “окрыления актёрского нутра” (и конечно, за счёт “Совкино”).
Александров отказал.
— Ой смотри, потеряешь Ленина, Гришка! — пригрозил Никандров. — Уеду в Разлив, ищите меня потом по шалашам!
Александров отказал повторно.
А тот возьми и пропади. Ни в номере, ни в холле “Европейской”, ни в ближайших пивных, где Никандров уже успел заделаться завсегдатаем, — нет актёра.
Режиссёрская группа полдня рыщет по Питеру. По котлетным, рюмочным и пельменным — всё обшарили — нет.
У Финского вокзала, оцепленного в преддверии съёмок, ждут полтыщи командированных солдат с матросами и полтыщи зевак. И броневик, с уже выставленным на него светом юпитеров. Одного только Ленина — нет.
Гриша вызвался было действительно поехать на поиски в Разлив, но рассудительный Тиссэ предложил перед этим обратиться в милицию. И оказался прав. Никандрова нашли в одной из кутузок Дворцового округа.
Выяснилось, что вчера ночью в ресторане “Крыша”, что на Михайловской площади, он закутил с приезжими. Пил много, ругался грязно, дрался. Когда тащили в отдел, орал: “Кого забираете, гады?! Эх, зачем я вам только в семнадцатом году свободу дал!”
Все детали происшествия были зафиксированы в протоколе, включая разбитые в ресторане зеркала и нанесённые дежурным сотрудникам лёгкие побои. Сам Никандров схлопотал в стычке фонарь под глазом — за ночь синяк расползся на пол-лица.
Начальник отделения наотрез отказался выпускать бузилу-афериста. Уговоры Александрова не помогли, а только привезённая из Смольного бумага, где официально — чёрным по белому и с синей печатью — было подтверждено, что Никандров никакой не жулик, а исполнитель роли вождя в центральной фильме предстоящего юбилея.
Притихшего буяна увезли из отделения милиции в горкомовском “Руссо-Балте” прямиком на съёмки. По дороге Александров тщательно мазал гримом и припудривал синяк на помятом актёрском лице, но зря — у Финского вокзала тот внезапно разрыдался, смыв слезами все усилия Гриши.
— Не хочу больше Ленина играть, — скулил, уткнувшись в плечо своего освободителя и пачкая пудрой также и Гришин пиджак. — Хочу играть царя. Или хотя бы Керенского…
Отпоили минералкой, наговорили комплиментов и снова запудрили.
И когда Никандров, резко посвежевший после боржома и похвалы, вскочил на броневик — скучавшие на площадке весь день солдаты и матросы грянули такое громогласное “Ур-р-р-р-ра-а-а!”, что зеваки за оцеплением подхватили: “Ур-р-р-р-ра-а-а!” А следом и милиция, пешая и конная, что обеспечивала оцепление: “Ур-р-р-р-ра-а-а!” Бросали в воздух шапки, махали ружьями.
Тиссэ едва успевал крутить ручку Debrie, в азарте забывая даже дышать: сцена получалась превосходно живая — абсолютно правдивая…