К лету 1567 года гугеноты окончательно уверились, что между испанцами и Екатериной существует тайный сговор — использовать нанятые войска против них. Положение обострилось, когда Карл не стал распускать своих наемников, хотя угроза вторжения миновала, ибо Альба с армией уже прибыл в Нидерланды. Сообщалось о случаях нападений протестантов на католиков в провинциях. Вожди гугенотов при дворе ощутили холодок, когда милости Екатерины стали сходить на нет, и королева начала намекать на то, что готова пойти на жесткие меры для усмирения разгула реформатов. В Памьере, близ Тулузы, протестанты проявили звериную жестокость, поубивав местных монахов и изгнав из родных мест горожан-католиков. Королева-мать высказалась в адрес гугенотов: «…ведут себя хуже, чем турки». Еще больше устрашали протестантов просачивающиеся из Нидерландов сообщения о жестокости Альбы-усмирителя. Он учредил судилище, впоследствии названное Кровавым трибуналом, предусматривавшее убийство сотен повстанцев и мирных кальвинистов. В поместье Хэтфилд-Хаус (где Елизавета I в 1558 году узнала о том, что трон Англии достался ей), сохранились гравюры, изображающие эти леденящие душу массовые казни.
Арест двоих предводителей восставшего дворянства, графов Эгмонта и Горна, казненных в июне 1568 года, доказал — для Альбы и его режима не существует привилегированных сословий. Немудрено, что казнь знатных дворян еще сильнее напугала предводителей гугенотов к югу от границы. Какая судьба ждет их самих? Они снова выразили протест против присутствия в стране швейцарских наемников, заявляя: в этом случае они никак не могут гарантировать мира со своей стороны. Екатерина пообещала Конде, что лично будет следить за соблюдением условий Амбуазского эдикта и наказывать любого, кто попытается поставить себя выше закона. Но, к несчастью, о наемниках она не сказала ничего.
Не удовлетворенный этим, Колиньи потребовал объяснений от своего дяди. Коннетабль отвечал так: «Король заплатил им; он желает видеть, на что пошли его деньги». Этот простой ответ был правдивым, как выяснилось, когда Екатерина устроила военный смотр для развлечения сына.
Двор находился в Монсо, к юго-западу от Парижа, и швейцарцы продефилировали там на параде. Протестанты же решили, что это делается специально, дабы усыпить их бдительность. Поползли слухи, будто Екатерина проводила в Монсо тайную встречу, отдав приказ арестовать гугенотских вождей, а значит, их жизни угрожала непосредственная опасность. Началась паника. Не выдержав напора противоречивых слухов, протестанты стали вооружаться и готовиться к войне. Их план был прост: вначале захватить Екатерину, Карла, герцога Анжуйского и кардинала Лотарингского, возглавившего гизовскую группировку после смерти старшего брата. Затем взять несколько крупных городов, превратив их в гугенотские крепости, и поднять войска, чтобы «разорвать швейцарцев на куски».
Неподалеку от резиденции короля, в замке Валлери, принадлежавшем Конде, вожди гугенотов тщательно разрабатывали свой план. Он уже был готов, а Екатерина, распорядившись не трогать никого из них, наслаждалась отдыхом в Монсо и прекрасной погодой ранней осени, благодушно считая, что все идет отлично. Но уже 18 сентября она получила известия о том, что гугеноты готовятся воевать. Люди Екатерины обнаружили около полутора тысяч солдат близ Шатильона. Королева послала Артюса де Косее, одного из своих офицеров, проверить правильность сообщений, и написала Форкево, французскому послу в Мадрид, следующее: «Мы отделались лишь небольшим испугом, и теперь все прошло». Решив остаться в своем любимом Монсо охотиться и отдыхать, хотя замок был слабо защищен от нападения, случись таковое, она уверяла королевского наместника в Дофинэ: «…пока все мирно, спасибо Господу». Екатерина все еще выдавала желаемое за действительность, протестанты завершали подготовку к войне. Прибыло новое предостережение от испанцев из Брюсселя о готовящемся нападении, но и его Екатерина оставила без внимания, решив, что ее просто пугают. Коннетабль, веривший, что его сеть разведки все еще работает исправно, усыпил ее беспокойство, заявив: «…даже сотня всадников не может собраться вместе, чтобы я не заметил этого». К несчастью, дни, когда самовосхваление Монморанси имело под собой почву, давно миновали. Сечас же он не нашел ничего лучшего, как заявить, что «распространение тревожных слухов будет караться смертной казнью».
