Во время мессы Генрих Наваррский и Колиньи прогуливались по помосту, переговариваясь на виду у толпы. Когда служба закончилась, Генрих встретил невесту и повел ее, сопровождаемый всей королевской семьей, в епископский дворец, где начался свадебный пир. Юный дворянин, будущий историк Жак-Огюст де Ту, вошел в собор как раз когда все выходили и наткнулся на адмирала рядом с тем местом, где на стене висели гугенотские знамена, захваченные в битвах при Монконтуре и Жарнаке. Адмирал обменялся несколькими фразами с Анри Монморанси-Дамвилем, вторым сыном покойного коннетабля. Де Ту вспоминает, что, указав рукою на эти трагические памятки поражений гугенотов, адмирал воскликнул: «Очень скоро их снимут, и другие знамена, более приятные нашему взору, займут их место!» Он, несомненно, намекал на то, что надеется привезти испанские знамена с войны в Нидерландах, видимо, не сомневаясь, что поход вот-вот начнется. Этот разговор слышали и пересказывали многие. Сальвиати, папский нунций и родственник Екатерины, писал, что адмирал, несмотря на окончательный отказ совета от войны, «совсем распоясался и напрашивается на то, что ему дадут по шее. Думаю, долго терпеть его демарши уже не будут».
В Купольном зале Лувра был дан грандиозный бал, а за ним еще один банкет в епископском дворце. В зале установили огромные искусственные горы, выкрашенные серебряной краской, на них были устроены сиденья для короля и старших принцев. Анри де Гиз и Колиньи оба присутствовали на балу, хотя Гиз, извинившись, попросил у короля разрешения и отбыл рано. Колиньи тоже вскорости удалился. Засим последовали четыре дня пиров, празднеств и великолепных зрелищ. На пятый день, 22 августа, королева-мать запланировала собственное представление. Екатерина решила, что настал отличный момент для удара.
Атмосфера праздников выдалась на удивление доброжелательной, принимая во внимание напряженную обстановку накануне свадьбы. 19 августа герцог Анжуйский дал завтрак и бал, на следующий вечер двор веселился на грандиозном бале-маскараде у короля, где в честь его сестры разыгрывался «турнир-пантомима». Очевидец пишет: «С одной стороны зала был показан рай, защищаемый тремя рыцарями — королем и герцогами Анжуйским и Алансонским. С другой стороны — ад с чертями и бесенятами, выкидывавшими разные коленца и производившими сильный шум. Над вышеозначенным адом крутилось огромное колесо, все увешанное маленькими колокольчиками. Две области разделяла река, по ней плыла ладья Харона, паромщика загробного царства». На Елисейских полях резвились нимфы, и, когда появился король Наваррский со своими людьми, облаченными в доспехи и гербовые одежды, сшитые специально для постановки, король и его братья преградили им доступ в рай и отправили их в изрыгающии серу ад, в то время как ангелоподобные нимфы танцевали балет. Фантастическое действо завершилось шуточной баталией, в которой король и его братья спасали Наваррского и его товарищей из лап Мефистофеля. Главной темой были, таким образом, умиротворение и братство. Для спасения пленников ломались копья — неосознанное напоминание о копье, унесшем жизнь королевского отца. Вечер закончился великолепным фейерверком, который получился еще ярче, чем ожидалось, когда на еще неиспользованные ракеты попала искра. В сюжете пантомимы, конечно, отразилась текущая политическая ситуация, но вместе с тем аллегорическое представление рая и ада, добра и зла было излюбленной темой при дворах эпохи Ренессанса.
Адмирал де Колиньи, поселившийся в отеле де Бетизи, свел посещение свадебных торжеств к минимуму. Он писал жене в ночь с 18 на 19 августа: «Любовь моя… сегодня праздновали свадьбу короля Наварры и сестры короля Франции. За ней последуют еще три или четыре дня празднеств, маскарадов и баталий. Король уверил меня и обещал, что по окончании всего этого уделит мне время, чтобы разобраться с несколькими жалобами на нарушение Эдикта по всему королевству. Если бы я думал только о своем счастье, то предпочел бы повидаться с тобой, нежели оставаться при этом дворе, по многим причинам, о которых я расскажу тебе. Но необходимо позаботиться о людях, прежде чем заботиться о себе».
В постскриптуме он добавляет: «Дай мне знать, как поживает наш малыш — или малышка. Три дня назад у меня были колики, частью кишечные, частью почечные, но, хвала Господу, это продолжалось лишь восемь или десять часов, и сегодня все позади, слава Богу. Я обещаю тебе, что не буду слишком много посещать эти праздники и битвы в течение следующих дней».
